Холод на пепелище - Dee Wild

— Невозможно ощутить то, что не обладает признаками, — шелестел мир вокруг. — Нельзя пребывать в том, что не имеет воплощения. Нельзя классифицировать что-то «ничем», потеряв средства классификации. Дело не в том, что в теле живёт какая-то неведомая субстанция, которую итерация привыкла называть «душой». Дело в том, что сознание невозможно в пустоте. Это намного больше, чем химические реакции и электричество. Одиночная камера разума не может быть пуста. Её всегда кто-то населяет, пока время не кончилось само для себя.

— Значит, после смерти всё начнётся заново? — не удержалась я, окрылённая странной, призрачной надеждой. — Прямо как у буддистов с их реинкарнациями? Неужели ты знаешь, как всё это работает?

— Энергия. Направление. Время. Компоненты мироздания.

Всё вокруг словно бы стало ярче. Фотоны сдвинулись на миг, спрессовали лучи далёких прожекторов, бьющих светом сквозь туннель.

— Получается, я не умру насовсем? — спросила я, чувствуя необъяснимое тепло внутри. — Пожалуй, это радует… Но ведь должен быть кто-то, кто всё это создал? Тот, кого называют Богом. Это ты?

— Энергия. Направление. Время, — повторил воздух. — Мы – другой этап эволюции разума. Мы выходим в ваш мир через ткань собственного, но мы не создавали ни этот мир, ни тот…

— Ещё бы это был ты, — пробормотала я. — Тот, кто называет себя богом, не может быть таковым. Как тот, кто не называет – не обязательно бог. Но я знаю, что время остановил ты. Для чего?

— Мы созерцаем. Но иногда… корректируем паттерны итераций, — сообщил застывший ветер. — Мы не сможем вывести вас за пределы ваших трёх измерений. Но мы можем дать вам паузу. Дать выйти за рамки того, что вы называете временем. Как когда-то ты сама вмешалась в итерацию маленькой птицы, позволив ей выйти из привычного хода вещей…

— Ты просто решил поучаствовать в моей судьбе, — прошептала я. — Всё так просто… И… одновременно сложно… Может, я нужна тебе для чего-то? — догадалась я. — Для чего?

— Мы – наблюдаем. Мы можем лишь замедлить ход песчинок в часах, но ты… можешь перевернуть сами часы. Не время, но его направление. Единственную вещь, которая имеет значение… Это представляет интерес для Созерцания. Это… уникально. Мы будем следить за тобой отсюда. А следующая встреча произойдёт… по ту сторону.

Фантом отца, изваянием застывший посреди туннеля, расслоился – сначала на силуэт, затем на мерцание, и наконец на фоновый шум неподвижного воздуха. Не осталось ни голоса, ни образа. Лишь послевкусие присутствия – ощущение, будто из комнаты вынесли источник незримого света.

— Подожди! — мой голос был пустым, потерянным в вакууме тишины. — Ты куда?

Вопросы, которые только что горели в голове, рассыпались в прах, не находя адресата. И тогда яркое сияние прожекторов встречного поезда стало сгущаться, собираясь в слепящее ядро. Время, сдавленное в пружину, готовилось сорваться с места, а мир, выдернутый на мгновение из пропасти, вновь начал падать обратно.

Я чувствовала это кожей. Нарастающей дрожью в костях. Граница между сном, воспоминанием, галлюцинацией и реальностью стёрлась окончательно. Отец, Марк, воробей, Созерцающий – всё это плавало в одном бульоне, и я тонула в нём, отчаянно нуждаясь в якоре. Физическом, тактильном, неопровержимом – якоре, что вернёт меня в реальность. И боль была универсальным языком, который не лжёт.

Вирус не симулирует лихорадку. Труп не притворяется мёртвым. Агония не может быть метафорой. Настоящая боль должна была вернуть всё на круги своя.

Механические пальцы обхватили запястье живой руки. Без жалости, без ненависти, с холодным, почти благоговейным любопытством к последнему, что осталось только моим – и принесла его в жертву. Сжала. Сжала так, что хрустнула кость, отзываясь в мозгу яркой, абсолютной вспышкой, которая выжгла всё – вопросы, страхи, образы. На миг не осталось ни «я», ни «мира» – лишь констатация факта: я есть. И быть – больно.

И в ту же секунду, словно вал на колёсах паровоза, тяжело сдвинулось с места время и начало свой разгон. Тишина лопнула, затопленная нарастающим, рвущим барабанные перепонки гулом возрождённого хаоса. Два механических творения – наша дрезина-скорлупка и стальной гигант-рудовоз – сначала медленно, затем всё быстрее устремились по рельсам навстречу друг другу, приближая столкновение.

Я больше не была участником событий – я стала зрителем собственной казни, и единственной сигнальной ракетой, которая горела, освещая последние секунды, была боль в запястье.

И спустя миг столкновение случилось – но не с дрезиной…

Прямо перед развилкой, под самым носом у встречного состава, насыпь вздыбилась, вспучилась. Рельсы вывернуло и развело в стороны, шпалы выплюнуло, будто надоевшие планете занозы, и с грохотом иерихонской трубы вскрылся сам туннель, пропуская сквозь своё дно нечто огромное, каменное. Наискосок пропоров пещеру, оно приняло в себя локомотив – сминая и буквально в клочья разрывая, как фольгу, голову многотонного поезда.

Землетрясение загрохотало в узком туннеле, по крыше дрезины загремели осыпающиеся булыжники. Из полутьмы развилка бежала на нас, а в десятке метров от неё смешались рельсы, крошево бетонных шпал и гнутое железо локомотива, который с невообразимым стоном металла сминали тормозящие об него вагоны.

Массивное тело каменного «вермида», объятое запоздалым огненным облаком, застыло на миг – а затем двинулось назад, сползая и погружаясь в развороченную землю. Страж сделал своё дело – и теперь он возвращался домой.

Брызнуло осколками армированное лобовое стекло, и встречный жар вместе с крошевом ударил по подставленному мехапротезу.

Где-то впереди, скрытый пыльной волной, стрелочный перевод вальяжно сдвинулся с места, открывая нам спасительное ответвление мимо ревущих, сминающихся руин, в которые мы неслись на полном ходу. В чёрных густых клубах дыма, качнувшись на вираже, дрезина соскочила на ответвление – и вошла в узкий боковой туннель. Тряска усилилась.

— Это что такое, на хрен, сейчас было?! — прохрипел Вася.

— Нам помогли, — ответила я. — И, похоже, по моей просьбе. Вот только пока непонятно, как… Разве что через воду в уборной, но я не могу что-то утверждать…

— Ты… ты с ним договорилась? — голос Василия был таким, будто его ударили под дых. Он замер, впившись в меня взглядом, в котором читался не страх, а крах всей картины мира. — Он… просто услышал тебя?! И пришёл?!

В его вопросах был экзистенциальный ужас. Его мир, который подчинялся хоть каким-то правилам – баллистике, механике, логике – треснул и стремительно расходился по швам. Он засвидетельствовал разговор с