Холод на пепелище - Dee Wild

Девушка зловеще, исподлобья улыбнулась одними губами.

Взгляд её, холодный и тяжёлый, скользнул поверх наших голов, и я оглянулась. Позади, отрезая путь к отступлению, за агрегатами и контейнерами замерли вооружённые фигуры. Мельком я насчитала пятерых, а потом, на долю секунды «переключив» зрение, увидела ещё с два десятка призрачных силуэтов, плававших в мареве маскировочных полей, словно стая хищных рыб в мутной воде.

К фоновому гулу, приближаясь, примешивался новый, нарастающий – и это был уже «Виатор». Сердце упало, застучало в кишках. Мелькнула острая, холодная мысль:

«Мы в ловушке».

Я смотрела в глаза своего падшего ангела – два осколка льда с вмёрзшими внутрь стальными штыками, а в ноздри, назло всему, предательски ударил призрак знакомого аромата. Не просто запах, но фантомный привкус пиролиза.

Сладкая, густая пудра лесных ягод, из-под которой сквозила нота чего-то чужого, едва уловимого – её любимые духи. Те самые, которые я запомнила в её каюте на «Фидесе». Те, что въелись в кожу, в губы, в саму ткань тех безумных ночей, где мы сжигали друг друга дотла, пытаясь выплавить из пепла хоть что-нибудь, кроме пустоты. Этим ароматом пахли её волосы, когда она смахивала с лица прядку цвета спелой вишни, неба и сирени…

Я физически почувствовала, как задыхаюсь. Не от газа, не от дыма – от этого призрачного запаха, который вырвался из глубин памяти и затянул петлю на горле. Слюна во рту стала густой и горькой, как после химического ожога. Этот фантомный аромат был приглашением вернуться в костёр – и часть меня откликалась на этот зов мелким, голодным трепетом.

Но хуже всего было то, что где-то под бронёй, на её коже, возможно, до сих пор пахло именно так. И это знание обожгло, как раскалённый шлак, брошенный на голую плоть. Оно означало, что призрак реален – и от этого не было спасения…

Теперь передо мной стояли двое: падший ангел в маске под маской и призрак той девушки с «Фидеса», чьи тёплые глаза когда-то отражали не сталь, а отсветы звёзд за иллюминатором. Они наложились друг на друга, создавая невыносимый, раздирающий душу резонанс.

— Я совсем не помню последние месяцы, — сказала я, и голос звучал хрипло. — Но я вспомнила всё, что было до. Теперь вспомнила… Всё, через что нам с тобой пришлось пройти… Пропусти нас, Софи. Хотя бы ради прошлого, если есть там что-то, что тебе небезразлично. А иначе… кому-то неизбежно придётся умереть. Ну а ты… ты всё равно не получишь от меня того, что тебе нужно.

Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.

— Я помню больше, чем ты можешь представить, включая то, что видела твоими глазами… — её голос стал тихим, интимным, будто она делилась самым постыдным. — Я вбирала тебя. Каждую ночь. Загружала твою омниграмму и проживала её вместо сна. Днём я была собой, а ночью… превращалась в тебя. Я чувствовала, как болел твой шрам после Пироса. Я знаю, какая на вкус твоя тоска, когда ты думаешь о Марке. Я стала лучшим в мире экспертом по тебе, и я знаю, что ты сломаешься раньше, чем предашь то, во что веришь. Даже если сама уже в это не веришь… Я хранила и оберегала тебя без малого год, и треть этого срока – это кусочки твоей жизни, ставшие моими снами.

«Загружала твою омниграмму и проживала её вместо сна…»

От этих слов в животе разверзлась яма. Не знаю, что было хуже – это или простая пытка. Ведь пытка оставляет шрамы на теле, а это… стирало границы моего «я». Она целенаправленно влезала в мою кожу, в мои раны, в священные, одинокие моменты горя, которые принадлежали только мне. Делала это ночь за ночью, оскверняя ценность моих воспоминаний. Методично пересаживала в себя мою боль, как паразита… И… она видела его. Видела же?

— Ты… — слова застревали в горле – я силой выталкивала их из себя. — Ты видела Марка в последнюю секунду его жизни? Смотрела… в его глаза изнутри моих?

Вместо ответа она отвела взгляд, заметно вздрогнула всем телом – словно по ней пропустили разряд. И тут же собралась, сконцентрировалась.

— Оберегала… — я повторила это слово полушёпотом, будто ощупывала языком сколотый зуб. — Оберегала, замуровав в саркофаг и выскабливая из меня память, как мозг из черепа? Ты ведь не просто сошла с ума… Ты возвела своё безумие в абсолют! Сделала его методологией… Религией!

— А ты – всё та же. — В её голосе прозвучала вся невысказанная усталость, накопленная за последние месяцы. — Разбитый сосуд, который режет всех, кто пытается его склеить…

— Ты не пыталась склеить, Софи, — с горечью произнесла я. — Ты проводила вивисекцию. Вскрывала мою память, как труп, и пересаживала её части в свою голову… чтобы… Я даже… — говорить было тяжело, будто меня душили. — Я даже не знаю, зачем… Это… это изнасилование последнего, что у меня оставалось – права на моё собственное прошлое! Ты… превратила мою жизнь в лабораторный образец… Но я не образец. Я – осколок. И моё дело – резать, а не сидеть в твоём виварии!

— Мне пришлось измениться, чтобы выжить, — парировала София. — И не дать погибнуть тебе. Не дать тебе рассыпаться в прах.

— Всё ради моего блага, да? — я выдавила из себя смешок, больше похожий на предсмертный хрип. — Твои оправдания пахнут формалином, Софи. Давай, придумай ещё что-нибудь, только поубедительнее… Слышала бы ты себя со стороны…

— Они вычеркнули тебя из ведомости, Лиза. Предписали утилизировать. — Её голос был ровным и острым, как скальпель. — Мне пришлось прикрыть тебя этим проектом – и закрыть… от всех. Спрятать ценнейший образец в самой надёжной тюрьме. В забвении. А дальше я могла лишь одно – показывать результат… Я месяцами вытаскивала тебя, вкладывала в тебя всё. А ты в ответ просто… сожгла мою надежду. Спалила дотла. Ты отказала в будущем. Мне и всем остальным.

— О чём ты?!

— Ты и твои… сёстры могли остановить вторжение в зародыше, стать щитом. Но ты предпочла уничтожить лабораторию и всех моих «двойников». Год работы… год веры – ты похоронила в одном огненном вихре. И теперь будет бойня. Малой кровью уже не отделаться.

— Ты загнала меня в угол, как дикого зверя! — вспылила я. — И теперь удивляешься, что я рвусь?! Что ты ждала