Крушение Турмфальке - Сергей Дмитриевич Трифонов

– Это зубы фрау Гитлер. Я могу подтвердить это профессионально.

Уже никто не сдерживал эмоций. Офицеры улыбались, жали друг другу руки. Немцы понимали, что являлись, возможно, главными действующими лицами финала этой исторической драмы, но не знали, как себя вести. Хойзерман взяла под руку Сизову. Эхтману, пережившему вместе с женой и дочкой-подростком осаду и штурм Берлина, все последующие напасти казались сущими пустяками. Он скромно стоял в углу кабинета и тоже улыбался.

Составили акт опознания, все присутствовавшие его подписали. Грабин тут же убрал его и коробку с фрагментами зубов в сейф, вызвал дежурного и приказал накрыть в столовой стол. Он заявил:

– От имени советского командования благодарю вас за ту неоценимую помощь, которую вы оказали следствию. Надеюсь, поставлена последняя точка в расследовании факта гибели Гитлера и Евы Браун. С уверенностью могу заявить, что именно сегодня в этом кабинете завершена самая страшная в истории человечества война. Спасибо вам.

В столовой оживлённо обсуждали успешное, как всем казалось, завершение следствия. Грабин, заметив, что немцы чувствуют себя неловко, отдал приказание выдать им продуктовые наборы, усиленные водкой, взять с них подписку о невыезде из Берлина и сопроводить домой.

Савельев и Сизова проводили немцев до машины. Эхтман, ошалевший от неожиданно свалившегося подарка, уселся на заднее сиденье «виллиса» и, никого не стесняясь, стал доставать содержимое из большой картонной коробки. Он жадно обнюхивал свёртки с колбасой, шпиком, пачки чая, печенья, папирос, с удивлением разглядывал банки с рыбными и мясными консервами. Потом всё осторожно сложил обратно, сопровождая свои действия еле слышным бормотанием. Он забился в угол сидения, поставил коробку на колени, обнял её руками, положил на неё голову и закрыл глаза.

Кети Хойзерман была в хорошем настроении. Она извинилась перед Савельевым за свое поведение при их знакомстве, объясняя свою несдержанность обычным страхом.

– Если бы вы знали, господин подполковник, что мы наслышались о зверствах русских. Я боялась изнасилования, боялась, что меня просто ограбят и убьют. В вас, – улыбаясь, она обвела рукой Савельева, Сизову, младшего лейтенанта Иванова, старшину Кулешова, – я увидела совсем других русских. Вам, фрейлейн обер-лейтенант, – Кети дотронулась до плеча Сизовой, – и вам, господин подполковник, – она сделала книксен Савельеву, – я желаю счастья и любви.

– Будьте и вы счастливой, Кети, – за всех ответила Сизова.

Младший лейтенант Иванов усадил Хойзерман на заднее сиденье, положил рядом коробку с продуктами, сам занял командирское место и, приняв забавно-величественный вид, приказал Кулешову:

– Вперед!

Старшина Кулешов лихо рванул с места и погнал машину по Берлин-Буху в сторону центра. Когда машина остановилась у дома Кети, Иванов подхватил коробку с продуктами, помог немке выбраться и проводил её до квартиры. Через минуту он весь сияющий выскочил из подъезда и радостно объявил Кулешову:

– Остаемся! Фрейлейн Хойзерман приглашает нас на кофе.

– Я тебе останусь! – завопил старшина, схватил Иванова за рукав кителя и рывком втащил в «виллис». – Донжуан хренов. У себя кофе напьёмся. Поехали!

Грабин с Савельевым пили чай и курили.

– Ну, вот и все, дорогой Александр Васильевич, – в голосе Грабина звучала нотка грусти. – Мы с тобой наконец закончили войну. А знаешь, сегодня я почувствовал опустошение в душе. Это как в работе краснодеревщика. Делаешь, делаешь годами дорогой гарнитур, каждую линию в фактуре дерева знаешь, запах его стал родным. А закончишь, пустота внутри остаётся. Будто душу свою вместе с гарнитуром заказчику отдал.

– У меня такое же состояние, товарищ полковник. Конечно, это здорово, что мы смогли так быстро следствие завершить. Но, честно говоря, очень хочу вернуться в университет.

– Я тебя понимаю. Хотя и не одобряю. Твой опыт государству нужен. Сам знаешь, у контрразведчиков, как у сталеваров, непрерывное производство. А работы после войны только прибавится, уж ты мне поверь.

Грабин оглянулся по сторонам и прошептал:

– Знаешь, друг мой любезный, вожди приходят и уходят, а разведка и контрразведка остаются навсегда.

– С этим я согласен. Не согласен с другим. Контрразведка не должна бороться со своим народом, с идеями, чувствами и эмоциями людей. Не инквизиция же мы, в самом деле. Вы поглядите, сколько десятков тысяч бойцов и командиров за годы войны мы в лагеря и в штрафбаты отправили. Главным образом за что? За минутную слабость человека, за слово, обронённое в сердцах, от холода, голода, боли, ошибок командования, от письма, полученного из голодного тыла. Сколько же дивизий расформировано и снято с фронта нашими руками? – Савельев разлил по стаканам водку. Выпили, не закусывая. – Мне надоело, когда меня боятся. Все чаще становится стыдно называть организацию, в которой служу.

Грабин поглядел на Савельева уставшими, умными глазами.

– Ты прав во многом, Савельев. В одном не прав. И прекрасно знаешь об этом. Вспомни сорок третий год, когда создавался Смерш. Что мы с тобой, а с нами сотни других офицеров, пришедших из армейской разведки, увидели тогда? Особистов, годами служивших в НКВД и умевших шить дела на командиров и красноармейцев. Но ничего не смысливших в оперативно-розыскной работе. Даже структуры немецких спецслужб они тогда не знали. А значит, и не понимали, с кем воевать приходится. Вспомни, Саша, как мы фактически с нуля создавали подразделения розыскников из наших разведчиков. Вспомни операции по захвату немецкой агентуры и диверсантов. А радиоигры? А наши агентурные операции? А ликвидация банд националистов и фашистских пособников? А разве ты не видел трусов, паникёров, мародёров, предателей? Ты что, всё это забыл? А ведь это только на нашем родном фронте, – Грабин помолчал, в упор глядя на Савельева. – Ты когда-нибудь задумывался, сколько сотен тысяч наших бойцов было спасено, благодаря деятельности военной контрразведки? А может, ты забыл, сколько наших ребят погибло на передовой, во время операций?

– Да всё я понимаю, товарищ полковник. И помню всё по дням.

Грабин, как будто не обращая внимания на слова Савельева, продолжил:

– Но если бы в контрразведке не служили такие люди, как мы с тобой, как подполковник Кирпиченко, Лена Сизова, было бы в сто раз хуже и страшнее. Запомни, Савельев, раз и навсегда: мы, смершевцы, такие же солдаты, и как все бойцы Красной армии немало сделали для достижения победы. Именно этим мы должны гордиться. А стыдятся пусть те, у кого руки в крови. Нам с тобой стыдиться нечего.

Они вышли на улицу. Свежий воздух омыл лицо, защекотал шею, заструился в легкие. Свет из окон госпиталя, помещений, занимаемых военной контрразведкой, причудливыми рисунками освещал тротуары и проезжую часть.

– Пойду писать