Мертвая тишина - Анна Денисова

Глава 2. Обещание вернуться

Из дневника Ани Михайловой 28 мая. Прошёл месяц с тех пор, как мы вырвались из города. Месяц… Всего тридцать дней — а кажется, что целая жизнь прошла. Жизнь до и жизнь после. Город уничтожен. Его разбомбили через неделю после того, как мы расположились на заброшенной турбазе. Я помню тот день: небо почернело от самолётов, вдали грохотало так, что дрожала земля. Мы стояли на опушке леса — все, кто ещё был жив, — и смотрели, как наш дом превращается в руины. Никто не плакал. Мы просто стояли, окаменев, пока дым не закрыл горизонт. Безысходность. Вот что я чувствую с тех пор. Постоянную, гнетущую безысходность, которая въедается в кости, как холод. Что с родителями? Не знаю… Дозвониться удалось лишь раз. Связь была плохая, сплошные помехи. Я едва различала мамин голос сквозь треск и шипение: — Аня… доченька… в Москве тот же ужас… Отец ранен… на него набросился сосед в подъезде… Мы прячемся… После этого разговора я не смогла больше связаться с ними. Вызов ещё иногда проходит — но ответа нет. Ни слова. Ни звука. И слёз у меня больше нет. Теперь только страх. Постоянный, липкий, всепроникающий страх. Он просыпается со мной по утрам, сидит рядом, когда мы едим скудный паёк, следит за мной в зеркале заднего вида. Он везде. Турбазу нам пришлось покинуть. Заражённые появились и в лесу. Сначала это были одиночные случаи — мы замечали их на опушке, окровавленных, шатающихся, в рваной одежде. Потом они пришли толпой, через неделю после того, как разбомбили город. В нашей группе погибли девять человек. Девять… Я помню их имена. Помню, как они смеялись, когда мы нашли в одном из домиков банку старого варенья. Помню, как вместе чинили крышу, чтобы дождь не заливал наше временное убежище. Теперь их нет. Нас осталось десять. Десять из девятнадцати. Мы в пути третий день, едем медленно, стараемся держаться подальше от дороги. Но едем параллельно ей, Дмитрий говорит, что велика вероятность наткнуться на военных. Едем на двух машинах — на скорой и трейлере. Остальные бросили: Дмитрий сказал, что нет смысла гнать столько машин, основная часть разместились в трейлере. А мы втроём продолжаем ехать на скорой. Каждый день — одно и то же: дорога, лес, тревога. Мы ищем место, где можно остановиться хотя бы на пару дней. Но везде — следы разрухи, брошенные машины, тела или зараженные. Как будто весь мир вымер, а мы — последние, кто ещё дышит. Никогда не вела дневник. Теперь это единственная отдушина. Бумага и ручка — мои последние собеседники. Пытаюсь упорядочить свои мысли, но они разбегаются, как испуганные мыши. Иногда я закрываю глаза и представляю, что всё это — сон. Что я проснусь в родительской квартире, на кухне будет пахнуть мамиными булочками, отец будет читать газету... Но просыпаюсь — и снова лес, снова дорога, снова страх. Вчера закат был особенно красивым. Алый, как кровь. Я смотрела на него и думала: а есть ли где‑то ещё люди, которые тоже смотрят на это небо? И если есть — чувствуют ли они то же, что и я? Или мы действительно последние?

Дмитрий, который вывез нас из города, — главный в нашей небольшой группе. Кажется, он один знает, что делать. Все слушают его. В его движениях, в голосе, в том, как он распределяет обязанности и проверяет запасы, чувствуется твёрдая уверенность — будто он не впервые оказался в критической ситуации. Интересно, кем он был в той жизни, до… Может, военным? Или спасателем? Никогда не спрашивала — да и не время сейчас для таких вопросов. Карина, его дочь, — хрупкая девушка с большими глазами, в которых то и дело мелькает недетский страх. Дмитрий оберегает её, видно, что очень любит. Он всегда держит её рядом, проверяет, хорошо ли она одета, хватает ли у неё воды. В этих мелочах — вся его отцовская любовь, которую он не прячет, но и не афиширует. Однажды Дмитрий подошёл ко мне, когда мы были на турбазе. Смотрел серьёзно, будто взвешивал каждое слово: — Аня, скажи… Возможно ли это? Чтобы мёртвые ходили, нападали, ели людей? Моих знаний фельдшера явно не хватает для рассуждений на эту тему. Я могла бы говорить о травмах, об инфекциях, о первой помощи — но не о том, что происходит сейчас. — Я… не знаю, — ответила наконец, чувствуя, как дрожит голос. — В учебниках такого не было. Он кивнул, будто ожидал этого ответа. И ушёл проверять машины, оставив меня одну с моими мыслями. А я всё думаю: если даже Дмитрий, наш лидер, ищет ответы у меня — значит, никто из нас на самом деле не знает, как выжить в этом новом мире.

Дмитрий дежурил перед самым утром. Поёживаясь от пронизывающей прохлады, он стоял на крыше трейлера, вцепившись в поручень, и всматривался в серое предрассветное марево. Конец мая, а погода словно сошла с ума: небо затянуто свинцовыми тучами, ветер рвал одежду, а редкие капли дождя уже превращались в мелкий, нудный ливень. «Сегодня четвёртый день, как мы покинули турбазу», — мысленно отметил он, стиснув зубы. Память о том дне до сих пор обжигала. Они держались на турбазе почти месяц — надеялись, что хаос где‑то там, вдали, что это не коснётся их и вообще что скоро всё закончится. А потом... Самолёты, много... город бомбили долго... Неделю была абсолютная тишина. Затем... Заражённые пришли внезапно — не одиночки, как раньше, а целая толпа, бесформенная, шатающаяся, с протянутыми вперёд руками и хриплыми стонами. Срываться пришлось в панике. Машины заводились с трудом, кто‑то кричал, кто‑то метался между домиками, пытаясь собрать хоть что‑то из вещей. В этой суматохе они потеряли девять человек. Девять… Они не успели. Кто‑то споткнулся, кто‑то замешкался, кто‑то просто сдался — упал на землю и перестал сопротивляться. Теперь их осталось трое в машине скорой, семь в трейлере. Десять человек — из девятнадцати. Ветер усилился, швырнул в лицо пригоршню холодных капель. Дмитрий вытер