Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Меня привязали к тому же столбу, к которому привязали в первый день.

К тому самому. Вкопанное бревно с зарубкой, гладко вытертое, посреди общего двора.

За два месяца я про него забыл. Ходил мимо каждый день и не замечал.

Меня усадили спиной к нему, обвели верёвкой поперёк груди и завели руки назад. Двое остались рядом.

Двор пустел медленно и неохотно.

Люди уходили и возвращались. Проходили мимо, глядя в сторону. Останавливались поодаль и стояли.

К вечеру во дворе стояло человек сорок.

Никто ничего не делал. Никто ничего не говорил. Просто сорок человек находились во дворе и не расходились.

Это, знаете, страшнее крика.

Дулла пришла первой и молча дала мне напиться из черпака, придержав голову.

Никто её не остановил.

Через час пришёл мужик из шестого дома — тот, который приносил рыбу, — и принёс лепёшку, и стал совать мне в рот кусками, и охранник дёрнулся, и мужик посмотрел на него, и охранник сел обратно.

Ещё через час пришли дети.

Пришли все шестеро моих гонцов и просто сели полукругом в пяти шагах.

Не подходили и не говорили. Сели и сидели.

Их пробовали разогнать. Они разбежались и вернулись раньше, чем охранник успел сесть.

Ночью пришёл Кинт.

Сел рядом на корточки — охрана к тому времени уже махнула рукой на всё — и долго молчал. Потом сказал:

— Я могу их поднять.

Я знал, что он это скажет. Я весь вечер к этому готовился и заранее собрал ответ.

— Тогда мы будем драться два дня, — сказал я. — А они придут завтра.

Он молчал.

— И у нас будет два врага, — сказал я. — Не один.

Он опять молчал, и молчал долго, и я в темноте не видел его лица.

Потом встал и ушёл, и я, честно говоря, не был уверен, что он меня послушал.

Тисса пришла позже, когда двор совсем затих.

Села не рядом, а напротив, шагах в трёх, обхватив колени. Мы долго молчали. Потом она спросила:

— Ты знал, что он тебя свяжет?

Я подумал и сказал:

— Да.

— Когда?

— Когда пошёл вниз. К Дулле.

Она посмотрела на меня.

— И всё равно пошёл.

Я кивнул.

Она помолчала ещё, потом сказала фразу, которую я разобрал не сразу, и она повторила короче.

— Ты считаешь всё. Ты и это посчитал.

Я не стал отпираться. Посчитал.

Я знал с того вечера, когда отправил Дуллу по нижним домам, что кто-нибудь из верхних это увидит и что Акар узнает. И прикинул, что он сделает: не убьёт, потому что убивать человека, который неделю расставлял посёлок, — это остаться без расстановки. Свяжет и подержит.

И я заранее попросил Дуллу об одном: если спросят при всех — говори всё, до последнего дома.

Вот это я посчитал. Два хода.

А дальше начиналось то, чего я не считал и посчитать не мог, и я про это скажу сразу, чтобы потом не выглядеть умнее, чем был.

Я не знал, что придёт Тавво. Я вообще не знал, что он в состоянии выйти из дома.

И я не знал, кому в этом дворе принадлежит последнее слово. Я думал, что знаю.

— И ты сидишь тут, потому что так посчитал, — сказала она.

— Немного, — сказал я.

Слова «немного» я не знал. Я показал двумя пальцами: вот столько. Она долго молчала. Потом сказала:

— Ты страшный человек.

И тут же добавила ещё что-то — короткое, и я не разобрал, и попросил повторить, и она повторила, и я всё равно понял только половину.

Смысл был примерно такой: страшный, но пока в нашу сторону.

Она ушла перед рассветом.

Уже уходя, вернулась и положила мне на колени тряпицу с сушёным инжиром — тем самым, растёртым с солью.

И сказала одно слово, которое я знал.

— Ешь.

Я сидел у столба до света, привязанный, посреди чужого двора, жевал сушёный инжир с солью и думал о том, что за эти месяцы мне на этом острове четыре раза молча дали в руки предмет.

И что каждый раз это оказывалось важнее всего, что кто-либо мне говорил.

Собрание созвал не Акар.

Его созвал круг старших, наутро, и вот это было первым признаком того, что в посёлке что-то сломалось.

Обычно тут не собираются. Обычно главы домов садятся вечером у стены, разговаривают, а потом расходятся, и то, о чём перестали спорить, считается решённым.

Теперь они пришли и потребовали.

За меня им было, по большому счёту, всё равно.

Просто на острове, где через день ждут лодок, посреди двора сидел привязанный человек, который неделю расставлял всех по местам, — и никто не понимал, кто теперь за что отвечает.

Люди могут вытерпеть плохой порядок.

Люди не могут вытерпеть отсутствие ответа на вопрос «а кто теперь».

Собралось, я думаю, человек сто восемьдесят.

Весь остров, кроме больных и совсем малых, и это было единственное общее собрание, которое я на Саринте видел.

Стояли во дворе и на крышах вокруг.

Меня оставили у столба и развязали руки, но от столба не отвязали, и я так и просидел всё собрание — сидя на земле, спиной к бревну, в середине.

Удобное место, между прочим. Оттуда всех видно.

Я потом много раз про это думал и скажу так.

Общее собрание — это одинаковая вещь во все времена.

Я в своей жизни был на одном собрании собственников жилья, и это было ровно то же самое, только там речь шла о крыше, а тут о людях.

Кричат пятеро. Всегда пятеро — не больше и не меньше. Они кричат громко, они