Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Я думал — крик. Я думал — на меня бросятся. А получилось хуже. Двор не удивился.

Сто восемьдесят человек молча выслушали, как чужак называет вслух то, что, по моему представлению, было страшной тайной, — и не удивились.

Знали не все. Но знала половина. Может, больше.

Просто об этом не говорили вслух, и оттого каждый думал, что знает только он.

Я тогда, стоя у столба, впервые понял, как эта штука вообще держится тридцать лет. Не на тайне. На молчании.

Тайна — это когда никто не знает. Молчание — это когда знают все и каждый уверен, что он один.

И тайну можно раскрыть.

А с молчанием ты ничего не сделаешь, потому что ты его не раскрываешь — ты его просто нарушаешь, и тебе за это отвечают: ну и что? Мы и так знали.

Я всё-таки договорил.

Я сказал про шнур — про четыре участка и про то, что в четвёртом шесть узлов с человеческим волосом.

Я сказал: раньше двое. Теперь шесть.

Я сказал: детей берут сверх счёта, и я не знаю зачем.

И я сказал последнее, что было у меня заготовлено, и это была единственная фраза, которую я выучил наизусть до последнего звука:

— Хозяин отдаст нижний ряд.

Вот тут двор взорвался.

Кричали долго.

Кричали в основном верхние — те, кому это было оскорбительно; кричали, что чужак врёт; кричали, что он и должен так говорить, потому что его самого записали в счёт. Нижние молчали.

Это, кстати, я тоже отметил: нижний ряд не закричал ни разу. Они стояли и смотрели на Акара.

Ждали, что он скажет.

Он сказал.

Он дождался, пока крик выдохнется, и всё это время стоял неподвижно, и потом заговорил, и заговорил спокойно.

И не стал отрицать. Ничего.

Ни дани. Ни договора. Ни того, что верх будут держать, а низ нет.

Он подтвердил всё, что я сказал, пункт за пунктом, тем же ровным голосом, каким читал долги.

И вот тогда мне стало по-настоящему нехорошо, потому что человек, который не защищается, обычно собирается нападать.

Он повернулся к двору и задал один вопрос.

Он задал его просто, без нажима, и он адресовал его не мне.

— Сколько нас было при моём отце?

Ответили несколько голосов сразу. Кто-то сказал число. Он кивнул.

— Триста сорок.

Показал на посёлок.

— Сколько сейчас?

Помолчал.

— Двести десять.

И вот тут он сделал то, чего я никак не ждал.

Он показал рукой в сторону седловины — туда, где за гребнем лежит склон с ямками.

И начал считать вслух.

Он назвал первый ряд. Тот самый, нижний, самый заплывший.

Шесть могил в один ряд. Три больших и три маленьких.

Он сказал: это было до договора.

Они пришли, потому что могли, взяли, что хотели, и ушли, и вернулись бы через год.

Мой отец пошёл к ним, сказал он. Взял шесть человек. Вернулись двое.

И потом он спросил второй вопрос, и вот этот вопрос я вспоминаю до сих пор.

— За тридцать лет мы отдали шестьдесят.

Он обвёл рукой двор.

— Сколько было бы без договора?

Двор молчал.

Я сидел у столба и молчал тоже, потому что мне на это ответить было нечем.

У меня не было цифры.

Я не знал, сколько бы их пришло, как часто, сколько бы взяли. Я не мог сосчитать войну, которой не было.

А он мог сосчитать ту, что была: шесть могил в одном ряду, три из них детские.

И у него получалось, что шестьдесят за тридцать лет — это дёшево.

Вот тут посёлок и раскололся.

Раскололся не на добрых и злых. Я потом много раз это вспоминал, и мне до сих пор кажется, что это самое честное, что я видел на Саринте.

Раскололись на тех, кто боялся лодок больше, — и на тех, кто больше не мог отдавать своих.

И первых было не меньше. И среди них были не сволочи.

Среди них были люди, которые тридцать лет жили, помня шесть могил в одном ряду, и которые знали цену, и которые платили её, стиснув зубы, и считали, что делают правильно.

Они и делали правильно.

Просто цена выросла втрое, а они этого ещё не поняли.

Дулла заговорила раньше Тавво, и заговорила она сама, без спроса.

Просто вышла в середину.

Ей было за пятьдесят, она лечила на этом острове тридцать лет, и, когда она встала посреди двора, замолчали без всякого напоминания.

Она сказала:

— Хозяин сказал, что я носила тайное слово.

Двор молчал.

— Я носила.

И дальше она сделала то, чего от неё, я думаю, никто не ждал, включая меня.

Она стала называть дома.

По одному. Двадцать восемь. По памяти, как называла мне список больных, — не сбившись ни разу.

И после каждого повторяла одну и ту же фразу. Ту самую, которую говорила там, в дверях, тихо, без объяснений.

— Если будет плохо — идите вот сюда.

Дом. Фраза. Дом. Фраза.

Из толпы её перебили на восьмом: кто велел?

Она не остановилась и не обернулась.

— Курса, — сказала она и назвала девятый дом.

Это был первый раз, когда моё здешнее имя произнесли не смеясь и не через губу, а просто как имя человека, который что-то велел. Я сидел у столба и почему-то отметил именно это, хотя было о чём думать и кроме. Двадцать восемь раз.

К пятнадцатому дому во дворе начали смеяться.

Смеялись не зло, от нелепости: стояла пожилая женщина и,