Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

К двадцатому смеяться перестали.

Потому что до людей начало доходить, что тайное слово, из-за которого чужака привязали к столбу, состояло из шести слов и означало «бегите на террасы».

Она договорила все двадцать восемь.

Потом повернулась к Акару и сказала последнее — коротко, и это была единственная резкая фраза за всё её выступление:

— А куда идти верхним, ты им сказал?

И пошла на своё место.

Двор загудел.

Она не стала спорить ни с одним из шести пунктов. Она взяла самый зловещий — тайное слово по домам — и раскрыла его целиком, при всех, до последней буквы.

И он рассыпался, потому что оказался нестрашным.

Сам бы я так не смог.

Тавво встал, когда крик пошёл на второй круг.

Я его не сразу увидел. Он стоял с краю, у стены, — я даже не знал, что он пришёл; он к тому дню только-только начал выходить из дома. Он поднял руку. Его не заметили.

Тогда он сделал шаг вперёд и сказал.

Голос у него сел, и первое слово вышло сипло, и это, наверное, и остановило двор — потому что все услышали, что говорит человек, который очень давно не говорил. Стало тихо. Он снял рубаху.

Без резкости и без картинности: стянул через голову и остался стоять.

Три косые линии на грудине, уже поджившие, розовые.

Двор смотрел на них молча.

Он говорил долго.

Я понял, наверное, половину — он говорил быстро и не подстраивался под меня, ему было не до меня, — а вторую половину мне потом собрал Кинт. Расскажу как есть.

Его держали четыре ночи.

Первую — в лодке, связанным, на дне.

Дальше их лодка пришла не домой. Она пришла на берег — не на восточный, ближе; он не знал куда, и не мог бы сказать, потому что не видел ничего, кроме воды и полосы земли. Там был загон.

Каменный загон, вроде козьего, с оградой в человеческий рост — не дом, не яма, не темница.

И в этом загоне были люди.

Он сказал: много.

Его попросили сказать сколько. Он не смог — он умел считать до десяти — и показал руками: больше, чем десять раз по десять.

Они были не с одного острова. Он понял это по речи: часть говорила почти как у нас, часть по-другому, и половину он не разбирал.

А за стенкой был второй загон, поменьше.

— Дети, — сказал он. — Я их не видел. Слышал.

Двор стоял очень тихо. Я смотрел не на Тавво — я смотрел на лица, потому что мне так было понятнее, чем на слух, — и видел, как в первом ряду мужики начинают переглядываться и как двое сразу отвернулись и стали смотреть в землю.

И тут от стены сказала женщина.

Не громко. Она даже не вышла вперёд — она стояла с краю, с нижнего ряда, лет сорока, с ребёнком на руках, и сказала это не двору, а куда-то себе под ноги, тем ровным голосом, каким называют то, что давно знают.

— Детей не считают. Детей держат.

Кинт наклонился ко мне и перевёл, и переводить тут было нечего, я понял сам.

И вот тут у меня в голове наконец сошлось то, что я две недели носил отдельной строкой и не мог прочесть.

Взрослых берут по счёту. Взрослый — это платёж.

А ребёнок — это не платёж. Ребёнок — это залог. Его берут сверх счёта и держат, и, пока остров платит, он жив, и именно поэтому берут маленьких: за маленького родители будут платить дольше.

Пленный в загоне не стал мне этого объяснять. Он посмотрел на меня как на человека, спросившего, зачем лодке якорь.

Ему не приходило в голову, что этого можно не знать.

Тавво подождал, пока женщина замолчит, и сказал то, ради чего всё это.

— Там был человек с Саринта.

Двор перестал дышать.

— Женщина, — сказал он. — Она меня узнала. Она сама подошла к ограде и сказала моё имя. Я не понял, откуда она его знает.

И потом назвал её имя.

Я не разобрал его в тот момент. Я услышал набор звуков и понял только, что во дворе что-то произошло.

А потом от стены закричала женщина.

Не заголосила — закричала одним звуком, коротко, и осела на землю, и её подхватили.

Это была её мать.

Дочь взяли шесть лет назад. Ей было четырнадцать.

Шесть лет назад её имя произнесли один раз на склоне за седловиной при всех, и ей поставили сырой горшок, и с тех пор имени не произносил никто. Она была жива.

Я спросил Кинта в тот же вечер: почему он так долго молчал.

Он посмотрел на меня и ответил так, будто я спросил, почему вода мокрая.

Имя взятого произносят один раз. После этого его не произносит никто и никогда, и не спрашивает, и не поминает вслух, кроме как в тот день на склоне.

Тавво знал её имя. Сказать, что он видел её живой, он мог только одним способом — назвав.

То есть нарушив то, за что отвечают.

Два месяца он молчал не потому, что берёг тайну. Он молчал потому, что цена вопроса была ровно одна: сказать вслух имя мёртвой.

А сегодня он посмотрел на меня, привязанного к столбу, и на Дуллу, и на двор, и решил, что теперь можно.

Я потом много раз думал, что мне на том острове дороже всего далось, и всякий раз выходило одно: за меня заплатил семнадцатилетний мальчишка, у которого не было ничего, кроме запрета, — и он отдал запрет.

Вот здесь всё и кончилось.

Кончилось не на моих