Левая рука ангела - Валерий Георгиевич Шарапов

Натужно урчащий желтый «Москвич 400» – точная копия немецкого «Опеля Кадет» модели 1938 года – подпрыгнул на ухабе так, что у меня зубы лязгнули, и газета едва не выпала из рук.

– Осторожно, Никита! – с чувством воскликнул я. – Не солому везешь!

– Что за дороги? Это разве дороги! – привычно забурчал новообращенный автолюбитель. – Вот, помню, в Германии дороги! Автобанами называются – ровные, как крышка стола! И ни одного ухаба! Всем дорогам дороги!

Когда он мне вчера объяснил, что в спокойной обстановке сведет с человеком, который не только может кое-что пояснить по сути проблемы с маньяками, но даже знал одного из них, я согласился. Но Заботкин выдвинул условие – повезет он меня на своей машине, с ветерком и шуршанием колес по мокрому асфальту. Его хлебом не корми, дай кого-нибудь прокатить на своем «шикарном лимузине класса экстра» – так он именовал эту тесную и трясущуюся бензиновую карету. До моей служебной «Победы» ей далеко, как до Луны, но как же не уважить товарища.

«Москвич 400» был первой машиной в стране, появившейся лет пять назад в свободной продаже. И растянувшись на шпагат, извернувшись ящерицей, понабрав взаймы и продав все ненужное, Заботкин в этом году купил-таки его. Теперь вечно полировал корпус тряпочкой, сдувал пылинки и приставал к знакомым с предложениями прокатить со свистом по улице Горького. Ну что, каждый сходит с ума по-своему, даже психологи.

Заботкин болезненно застонал, когда промчавшийся желтый, с синей крышей, плоскомордый автобус «ЗИС–154» от души окатил из огромной лужи нашу вибрирующую повозку.

Психолог наддал газу. Жалобно взревев мотором, «Москвич» неторопливо, но упорно начал прибавлять скорость.

– Игорь Бесстрашный, – озвучил вслух я фамилию автора интервью – эту газету мне принес Заботкин. – Что-то знакомое.

– На самом деле это Абрам Басин. Известный журналист и горький пьяница.

– Странно. Обычно евреи сильно не пьют.

– В массе своей – да. Но уж если подсаживаются на стакан, тогда их от него тягачом не оттащишь… Ну а вообще бесстрашный Абрам – наш человек. Служил в политотделе моей родной сто девяносто третьей гвардейской дивизии. Курировал дивизионную газету и уже тогда активно в ней писал. И не забыл тот страшный и вместе с тем значительный день, когда мы входили в Гарденхауз. Вон какую статью выдал.

– Ты тоже входил в Гарденхауз?

– И я… Хазаров много чего в интервью не рассказал. Например, о том, что значительная часть охраны была из западных украинцев. И расстрельные команды, и палачи в основном тоже из них. И как их там к стеночке поставили, без всякого трибунала, так сказать, в порядке интенсивных боевых действий.

– Знакомая картинка. – Я аж сжал пальцы в кулак, вспоминая кровавые художества бандеровцев и полицаев на Украине. Зверье – их даже сравнить не с кем по подлой свирепости.

– Нельзя об этом в открытую говорить. – Психолог немножко сбавил скорость и пристроился в хвост заслонившей всю дорогу зеленой пятитонке «ЗИС–151». – Дружба народов. Гуманизм к падшим…

Новостройки и частная застройка резко закончились, и началась лесополоса, довольно узкая. Мы быстро преодолели ее и въехали на холм, откуда открывался вид на излучину Москвы-реки и на несколько деревянных бараков, длинный глухой забор с колючей проволокой, за которым скрывались двух-трехэтажные корпуса.

Как в народе именуют подобные лечебные учреждения – желтый дом без архитектурных излишеств. А точнее, городская психиатрическая больница имени Кандинского – не художника-авангардиста, а знаменитого русского психиатра. Не такая известная, как Кащенко, не такая зловещая, как Институт судебной психиатрии имени Сербского. Но этот ящичек хранит немало мечущихся болезных душ, многим из которых нет отсюда выхода и прощения.

Меня аж передернуло от этих мыслей. Все же ясный и не затуманенный всякими фобиями и галлюцинациями разум – это огромное достояние человека, которое мы в суете будней не ценим. И как же страшно его потерять. Поэтому психбольницы всегда у меня вызывали глухой страх.

Мы затормозили на площадке перед железными воротами. Там уже стояла «полуторка», груженная какими-то коробками.

Я вышел из машины и направился к проходной. Сторожили ее не стандартные для лечебных заведений и привычные всем старушки-вахтерши. Вход стерегли два суровых санитара в белых халатах – ну прямо архангелы у врат рая.

Один из них, здоровый и усатый, выписал нам пропуск и вызвался проводить, ибо свободно передвигаться по территории учреждения не положено.

– Мало ли что, – пояснил он с готовностью. – Пациент у нас разный. Вот давеча…

И он выразительно закатил глаза, но продолжения не последовало.

Дождь прошел, оставив после себя пятна луж. И по ним, по опавшим желтым листьям, по асфальтовым дорожкам уныло бродили на прогулке те самые неприкаянные души в однообразных коричневых пижамах. Чем-то напоминали они персонажей кисти великого мастера ужасов и кошмаров Босха – была в них какая-то внешняя несуразность и нереальность, запредельная погруженность в себя, в свой мир, на фоне которого внешний мир лишь жалкий отблеск. Гуляли они по большей части как кошки, сами по себе, практически не сбиваясь в компании.

– Эти на выздоровление, – пояснил санитар. – Так сказать, с чистой головой в большой мир.

Что-то не похожи они на выздоровевших. Но не будем спорить со специалистами.

Основной корпус больницы был недавно отремонтирован – подновлена лепнина, отбелены колонны, поручни лестницы главного входа как новенькие, без щербинок и трещин. А вот еще два строения донельзя обшарпаны и удручающи – желтые, с набухшей от влаги штукатуркой, местами обвалившейся. Желтый цвет вообще считается цветом безумия. Специально, что ли, в него красят фасады таких учреждений – чтобы сомнений не было, что это такое и кто здесь лежит?

Санитар толкнул тяжелую, окованную железом дверь, и мы вошли в царство безумия и медикаментов.

– Кара Господня!!!

Аж оконные стекла и лампочки под потолком задрожали и приготовились лопнуть от этого богатырского крика.

По выкрашенному в болотную зеленую краску коридору двое дюжих санитаров конвоировали закутанного в смирительную рубашку рыжебородого верзилу, который ожесточенно пытался вырваться, выпучивал глаза, брызгал слюной и орал:

– Черти! Вижу их! Вижу! Кара Господня!

Какая-то холодная волна безумия, ощутимая физически, шла от него. Я поежился.

– Повели родимого на укольчик, – с довольным видом проинформировал санитар. – Скоро смирным будет… Да вы проходите!

Он показал на дверь кабинета с табличкой «Заведующий 3-м отделением кандидат медицинских наук Н. К. Трифонов».

– О, какие люди в нашей скорбной обители! – и из-за стола, занимавшего добрую треть тесного кабинета, поднялся очень тучный мужчина с обширными залысинами. Халат его был безупречно белоснежным и накрахмаленным до хруста.