Левая рука ангела - Валерий Георгиевич Шарапов

– Кроме того, Дрожжин был лечащим врачом этого маньяка, – отметил я.

– Маньяк или нет? Вон, Трифонов утверждает, что Церковер не мог совершить убийства, – сказал психолог.

– Чего?! – чуть не подпрыгнул на стуле Дядя Степа. – А то, что я его фактически на месте преступления застукал!

Заботкин терпеливо и подробно изложил доводы Трифонова.

– Это горе от ума называется. Есть факт – маньяк на месте преступления. А он накручивать начинает. Балбес этот твой Трифонов! – в сердцах воскликнул Дядя Степа.

– Уж кто-кто, но определенно не балбес. Специалист крепкий. И о чем говорит – знает, – твердо сказал Заботкин.

– Церковер убийца. Я его застукал. Это факт. И никаких он мешков не подбирал. Нигде ни с кем рядом не стоял. Он убийца – я свою руку на отсечение готов за это отдать!

– Отсюда что следует? Что маньяк у нас не один. У них была компания. И у нее единый бред, – предположил я.

– Или Хазарова убил подражатель, – вдруг выдал Дядя Степа.

Психолог оживился и закивал:

– Очень может быть.

– Какой такой подражатель? – с недоумением осведомился я.

– Появляется какой-то неординарный убийца, завоевывающий себе славу и признание широких масс. И в этих массах порой найдется дегенерат, который будет ему подражать и совершать убийства тем же способом, – терпеливо, как для ребенка, пояснил Дядя Степа.

– Зачем? – не понял я.

– Или хотят примазаться к славе кумира. Или им просто нравится такой способ совершения преступлений. Иногда эти подражатели прилично запутывают следствие и не дают выйти на основного исполнителя.

– Все это хорошо, – кивнул я. – Только чтобы появился подражатель, подвиги основного злодея должны быть широко освещены. Как на Западе – газеты, демонстрации, пикеты. Где это у нас?

– Ну да, – кивнул психолог. – Информация только в узких кругах.

– И этот узкий круг – в больнице имени Кандинского, – сказал резко и веско, как рубанул наотмашь, Дядя Степа.

Мы помолчали, осмысливая эту простую и далеко идущую версию.

– Надо всех пациентов просеивать сквозь мелкое сито, – сказал я. – Где они были на момент убийств. Где находятся сейчас. Тщательно проверять алиби. К наиболее подозрительным персонажам присмотреться при помощи агентуры… Степан Степанович, это на тебе.

– Да понятно. На ком же еще можно так ездить – с присвистом и понуканием… – заворчал для порядка Дядя Степа. – Только позвони руководству, чтобы мне в группу еще хотя бы трех человек выделили. Притом не балбесов каких, а кого поопытнее.

– Будет сделано, – кивнул я. – Только там не только пациентов. Там и врачей надо просеивать. Вон, тот же Дрожжин. Чем не новый Ручечник? Исчез. Был лечащим врачом. Контуженый.

– Да ладно тебе! – эмоционально возразил психолог. – Думаешь, свихнулся от общения с пациентами и пошел рубить руки ответственным работникам?

– А что ладно? Нормальный психиатр во всех видит больных, просто недообследованных, – поддержал меня Дядя Степа. – Во всех, кроме себя. Хотя по мне, так психиатры сами и есть главные психи. Это с первого взгляда заметно – то летающих крокодильчиков в воздухе ловят, то пушинки сдувают с собеседника.

– Есть такое, – засмеялся Заботкин, вспомнив что-то свое.

– Ну вот у нас и кандидат номер один – доктор Дрожжин, – подвел я итог.

– Или жертва. Могли его и убрать, если он узнал что-то, чего ему знать не положено, – добавил Заботкин – ему претило, что его коллега мог оказаться закоренелым маньяком.

– Узнал? Что? Личность Ручечника? – задумчиво протянул Дядя Степа…

Глава 12

Ревизор любил дождь, серость и слякоть. Они напоминали ему, что мир этот тонет в грязи, мерзких желаниях, убогих страстях и низких страстишках. Мир тонет во зле.

А еще во тьме, через дождь и слякоть, легко двигаться между домами и людьми, быть незаметной тенью, выслеживать жертву и в удобный момент бросаться на нее.

Выслеживать Ревизор любил. Пусть в этом и есть что-то низменное, от диких предков, охотившихся на оленей и шерстистых носорогов, но в подобном порыве вибрировала необузданная исходная суть человека, данная ему Господом.

На охоте Ревизор становился совершенно другим, будто перестраивая саму свою телесную основу. Он не ощущал ни холода, ни жары. Мог стоять неподвижно столбом, а мог двигаться стремительно, как кошка.

Вот и сейчас Ревизор не знал ни устали, ни голода. Он должен был выследить свою жертву.

Но жертва куда-то делась. Будто почуяла опасность и теперь скрывается.

Но нет, от Ревизора не убежишь. Потому как ведет его Глас и благословение.

Тот человек – Зло. Он должен погибнуть. Как погибли уже многие.

Жалел ли Ревизор кого-нибудь? Жалел, конечно. До боли в груди. До рыданий. Жалел, что жертвы лишены благодати божьей и способны лишь на то, чтобы умереть от его руки.

Рука, рука, рука. Символ, наказание и сила.

Ревизор выбрал точку в подъезде выселенного дома – отсюда можно было вести наблюдение за подъездом. Здесь гуляли сквозняки, дождь залетал в разбитое окно. И лицо овевала благословенная прохлада.

Посланник готов был ждать час, неделю, год. Почему? Потому что с Гласом свыше и предназначением не шутят.

Внизу что-то зашуршало. Наверх по ступенькам кто-то поднимался. Послышались громкие развязные голоса, смешки, переходящие в лошадиный ржач… Ох, как не вовремя.

Это были два типичных представителя неистребимого племени московской шпаны – в кепочках на дурных головах и с бутылкой в кармане. Один крупный, массивный и тупой на вид. Другой – мелкий заводила, подвижный, как мангуст. Типичная гопота – задиристая и глупая. Были бы поумнее – сразу сделали бы ноги, увидев фигуру в мокром брезентовом плаще.

– О, дядя заблудился! – захихикал заводила. – В нашу берлогу забрел. Оплатить бы за посещение, а, дядь.

– Как в кинотеатре, – залыбился крепыш.

– Вход рубль. Выход – десять. Ну ты чего, не свой, что ли. Басурманин… Дай копеечку на портвешок, а мы тебе нальем, – начал глумиться заводила – в полутьме его было видно плохо, но от удачно упавшего луча уличного фонаря сверкнула его металлическая фикса.

В груди Ревизора начало подниматься благородное негодование, которое уже было готово толкнуть его к действию.

– Вы выбрали хороший вечер, чтобы умереть, – пафосно изрек он.

Вытащил руку из-под плаща – ее оттягивал компактный и тяжелый мясницкий топорик, прошедший с ним через много лет и испивший немало крови.

– Атас, Бизон! – даже не крикнул, а прохрипел заводила, когда надо, соображавший достаточно быстро.

Шпанята сломя голову ринулись вниз по ступенькам. Своей трусливой шкурой инстинктивно ощутили, что всего лишь на сантиметр разминулись со смертью. Что их не пугали, им не угрожали топором. Их просто собирались убивать.

Ревизор смотрел им вслед