Левая рука ангела - Валерий Георгиевич Шарапов

с досадой. Внутри все подводило от сладостной мысли о том, как хорошо и волнительно впилась бы отточенная, вычищенная до зеркального блеска сталь в их птичьи горла. Как нечестивцы корчились бы. А он стоял над ними и оплакивал бы их несуразную и страшную судьбу, моля Бога, притом совершенно бесполезно, о снисхождении к ним. Таких Бог не прощает. Таких Бог жжет божественным пламенем.

И еще плохо – теперь нужно сниматься отсюда и искать другой пункт наблюдения. Здесь он уже проявился. Последствия могут быть самые непредсказуемые.

За этими мыслями он едва не пропустил того, кого ждал столь упорно. В дверь дома напротив, укрывшись черным зонтом, заходил он. Ревизор сразу узнал его. По росту и специфической походке. Такого ни с кем не спутаешь.

Нашел! Ревизор радостно сжал рукоятку топорика, и тут же расслабил пальцы.

Нет, нельзя. На этот раз отсекать нечестивую длань не придется. Жалко, но таково назидание свыше.

Этот человек умрет. Умрет обязательно. Но останется при своей руке, что, конечно, неправильно. Но с Гласом не спорят…

Глава 13

На тумбочке в углу тесной квартирки отчаянно зазвонил домашний телефон. Привилегия и вместе с тем наказание чекиста – тебя в любой момент должны иметь возможность вытащить хоть из-за обеденного стола, хоть из глубокого сна и послать к черту в пасть.

Не знаю, как у меня получается, но я интуитивно научился различать звонки – тревожные, служебные, бесполезные и назойливые. Сейчас у меня сердце екнуло не тревожно, а досадливо. И звонок, скорее всего, будет не служебный, об очередном ЧП и трупе без кисти руки, а тот самый, назойливый.

Я вздохнул, поднял телефонную трубку и произнес тоскующе:

– Внимательно вас слушаю.

Ну что, предчувствия не подвели.

– Шипов. Дома. Не на работе, – послышался язвительный женский голос.

– Дома, дома, – пробурчал я.

– Хотя бы спросил для приличия, как у меня дела.

– Как у тебя дела?

– Ты не представляешь, насколько хорошо. Да куда тебе представить? – язвительность Анны быстро переходила в едкий сарказм – тут у нее даже моему шефу есть чему поучиться.

Ну вот, очередное представление. Жена, теперь уже бывшая, звонит каждый раз, когда новый благоверный ей что-то купит, отвезет отдохнуть, сводит в ресторан. В принципе, дальше можно не слушать, всегда одно и то же – какой Семен Абрамович правильный и обходительный и какой я в ее жизни был паразит. Все-таки суровым мужским умом, даже и таким изворотливым, как у чекиста, всех изгибов женской логики и эмоций не понять.

И в конце всегда: «Ну ты понимаешь, какую женщину потерял». Понимаю. Отлично понимаю. Потерял некогда боевую, оптимистичную, отважную комсомолку, которая каким-то невероятным изгибом превратилась в вечно ворчащую клушку-домохозяйку. И с этой Анютой, которой она стала, у меня не было ничего общего. Вот только дочка… Но дочке в огромной ленинградской квартире, думаю, неплохо, она окружена заботой и не нуждается ни в чем. Анна все же хорошая мать – этого у нее не отнять.

– Ты хоть знаешь, что такое Эрмитаж? – напирала она.

И я представил ее в будке переговорника, с тяжелой эбонитовой трубкой в руке. Этот междугородний переговорный пункт находится в соседнем от нее доме, так что ходить недалеко, а звонить оттуда и донимать меня стало ее несносной привычкой. Тоненькая, в новом пальто и шляпке, изящная… Что-то сдвинулось в моей душе, на миг потеплело и тут же замерзло – после очередного перечисления моих бесчисленных и удручающих недостатков.

В итоге, как обычно, я не выдержал и интеллигентно нахамил:

– Я давно уже выучил с твоих слов, в каких театрах, в каких квартирах тебе лучше с Семеном Абрамовичем, чем со мной. Лучше сразу скажи – мне везде и всюду лучше, чем с тобой. И сбережем немало сил, голосовых связок и междугороднего телефонного времени.

– Жлоб! – с радостной готовностью обругала она меня.

– Стерва и мещанка, – кинул я вслед, но мне ответили только возмущенные короткие гудки.

Ладно, нет у меня теперь жены. Зато есть работа. А чего еще оперу надо? Азарт поиска – это отличная замена всех остальных эмоций. Задержишь шпиона, поймаешь маньяка – вот тебе и простое человеческое счастье. Только надо еще задержать и поймать. А вот тут всегда одни препятствия и сложности. И вечная неопределенность. Время идет. И азарт уже выдохся, а на его месте осталась тягучая необходимость и долг…

Эх, опять я весь в миноре. Это все осень и усталость…

Между тем расследование продвигалось, и только время могло показать, двигалось оно туда, куда надо, или петляло по закоулкам ложных версий и безосновательных предположений.

После звонка Белякова начальнику Московского управления уголовного сыска, так теперь назывался легендарный МУР, в подчинение Дяде Степе выделили несколько опытных сотрудников. И началось просеивание через сито пациентов больницы имени Кандинского.

Подключили к этому делу и Заботкина, выдернув его из уютной каюты круизного дизель-электрохода «Россия». Психолог для порядка поворчал, что я ему срываю график исследований, хотя на деле он их и так закончил, а теперь только оформлял бумаги. Он с брюзгливой готовностью погрузился в нашу работу. Завис в больнице, делая выборку персонажей из историй болезни по одним только ему ведомым признакам.

Дядя Степа был тут же, поблизости. После очередной выборки персонажей начиналась его работа. Найти клиента, собрать о нем информацию, установить, где он сейчас и где был во время совершения всех прошлых преступлений. Большинство кандидатов тут же отсеивалось. Или это были тихие сумасшедшие, или имели алиби, или вообще съехали из Москвы, а то и мирно лежали в психбольницах. Да что там большинство – практически все.

Но кто ищет, тот всегда найдет.

– Вот! – Дядя Степа положил на расшатанный хлипкий стол, рядом с самоваром, фотографию.

Встречались мы теперь чаще на конспиративной квартире в Измайлове, которую нам выделили для подобных мероприятий.

Я взял фотографию. Обычное лицо, широкое, стандартное, с толстым носом и губами, почти негритянскими. Мелкий служащий из заштатной конторы. Глаза только какие-то неживые, будто пририсованные, и смотрят не в зрачок фотоаппарата, а в неведомую даль.

– Думаешь, это и есть наш долгожданный маньяк? – с сомнением произнес я.

– Хотелось бы, – отозвался Дядя Степа. – Кандидат достойный. И наш внештатный психолог говорит, что по типу личности и характеру бредовых идей нам вполне подходит.

Он протянул мне папочку с документами и справкой по личности фигуранта. И я углубился в чтение, задавая попутно вопросы.

Все же истории болезни – это ценный кладезь информации. Там сведений о человеке порой больше, чем в самом