Левая рука ангела - Валерий Георгиевич Шарапов

class="p1">Он заключил тщедушного Заботкина в медвежьи объятья, с чувством похлопал по плечам. Лицо хозяина кабинета было доброжелательно до полной и беззаветной доброты. Он будто кричал миру – «я люблю вас, люди».

– Присаживайтесь. – Он показал на стулья, потом на чайник, от которого шел пар, и на баранки в блюдце. – Угощайтесь. А я сейчас. Там срочно чертей надо ловить.

– Что-то много у тебя чертей тут водится, – хмыкнул Заботкин.

– Этого не отнимешь. Почему-то душевнобольные охотнее всего видят именно их. И пораженные в самое сердце белой горячкой трепетные творческие натуры. И матерые шизофреники. Даже Гоголь, эпилептик, считал, что в Петербурге вокруг полно чертей, особенно в высшем свете.

– Может, не зря считал, – хмыкнул я.

– Может, и не зря, а черти реально существуют… Шучу я, шучу, не смотрите на меня так… Скоро буду…

Трифонов удалился. А психолог начал разливать по стоящим на столе чашкам душистый чай.

– Увесистый мужчина, – оценил я.

– Видел бы ты его тогда, в сорок пятом, в Гарденхаузе. Не человек – скелет. В чем душа только держалась. Но там все заключенные такими были.

– Он что, там сидел? – удивился я.

– А как же. Притом досиживал последние часы. Тогда пленников особенно активно утилизировали, а часть вывозили в другие лагеря. Трифонов был приготовлен сгореть в печи крематория в очередной партии. Но тут мы…

Не было Трифонова минут пятнадцать. Смотреть в кабинете было не на что – стол, кушетка, молоточек для проверки рефлексов на тумбочке, да на полках книжки, справочники и подшивка пожелтевших журналов «Бехтеревские чтения по психиатрии и медицинской психологии» за 1927 год.

Я взял с книжной полки учебник. Гиляровский, «Психиатрия», 1938 год. Все у этих врачей-душеведов не как у людей. Кандинский у них не художник, а психиатр. Гиляровский – совсем не писатель, а психиатр. А Шекспира своего у них нет?

Я пролистнул учебник. Главы – просто песня. «Иллюзии и галлюцинации». «Эмоциональные патологии». «Паранойя». Куча ученых премудростей, за которыми стоит самое страшное, что может быть, – утрата человеком способности мыслить ясно.

М-да, книги по психиатрии, как и по судебной медицине, излучают тягостность и страх. Как и сам вид моргов и скорбных домов.

Но внезапно появившийся и сразу заполнивший своим тучным телом кабинет Трифонов, живущий в этих материях, ни удрученным, ни испуганным не выглядел. Наоборот, он излучал оптимизм.

– О, Гиляровский, тридцать восьмой год, – увидев, что я читаю учебник, кивнул он. – Устарел. Безнадежно устарел. С тех пор мы узнали о душевных болезнях куда больше.

– И все равно не знаем ничего, – вставил шпильку Заботкин и налил хозяину кабинета чая.

– Узнаю психологов, – снисходительно произнес завотделением. – Вы больше трепачи и философы. У вас все не познано. Все какие-то сложности. А мы практики. Вы сродни мечтательным изобретателям вечного двигателя – все в бесплодных грезах. А мы слесаря. Подкрутить, открутить, где надо – кувалдой долбануть по машине, которая именуется человеком. Глядишь, и заработает.

– Человек – это машина? – саркастически осведомился Заботкин.

– А что же еще? И главное, это помогает. Но не всегда. Иногда и резьбу срывает. – Трифонов вдруг внимательно посмотрел на меня. – Кстати, у вас тоже на почве осенней тоски масло слегка подтекает. Надо бы техосмотр внеочередной провести и подтянуть тормоза.

Я недобро посмотрел на него. Вот же сволочь, уловил профессиональным нюхом исходящие от меня флюиды упадочничества и депрессии.

Завотделением улыбнулся еще шире:

– Ладно, это все к делу не относится. Так что вас привело в эти края? Филипп Церковер с того света покоя не дает?

– Именно, – кивнул я. – Маньяк, у нас проходит как Ручечник.

– Честно говоря, уже всю плешь представители органов с ним проели. Даже историю болезни изъяли и результаты анализов.

– Вы же его наблюдали, – сказал я. – Что о нем скажете?

– Интересный бред был. Он считал, что какие-то злые люди воруют его мысли. На самом деле он Агасфер – вечный жид. Ну, тот самый, который некорректно обошелся со Спасителем и после этого две тысячи лет бессмертным и неприкаянным бродит по планете. Но поскольку нехорошие люди воруют его мысли, он не помнит, чем занимался все эти две тысячи лет, каково его назначение и где его дорога в рай. Типичный религиозный бред. И идеи о воровстве мыслей – тоже типичны. Психически больной человек просто не в состоянии упорядочить свою мыслительную деятельность, вот ему и кажется, что мысли кто-то ворует. Классическая шизофрения.

– И они должны убить всех тех, кто ворует мысли? – спросил Заботкин.

– И такое бывает, – согласился завотделением. – Но очень, очень редко.

– Но метко, – встрял я. – Целая гора трупов.

– Вся жизнь человека – это своеобразная война. В душе. За свою адекватность и разумность. И проиграть ее на самом деле не так и сложно. Церковер вот проиграл, – улыбнулся все так же добродушно Трифонов. – Но чем мертвец снова привлек внимание органов?

Я изложил кратко ситуацию – возник еще один убийца, с тем же модусом поведения. Психиатр удивленно посмотрел на меня:

– Вы не шутите?

– Какие тут шутки… Скажите, мог еще кто-то заразиться чужим безумием?

– И начать резать руки и махать топором? Больной, конечно, способен впитать чужой бред. Поддаться ему. Теоретически. На практике он подстраивает чужие сверхценные идеи под свои сверхценные идеи. Переиначивает под себя. Два объединенных общим бредом психа могут считать себя ангелами небесными или чертями. Но поведение у каждого будет свое. Один будет махать крыльями. Другой петь псалмы или посылать проклятия… Церковера уже год как нет. И чтобы через год индуцированный им пациент в деталях повторял его образ действий? Нет, не верю.

– Тогда что получается? – спросил я – мне не нравилось, куда идет разговор.

– Получается, что на глазах у оперативника покончил жизнь самоубийством не тот человек. И что Церковер – не ваш маньяк Ручечник.

– А следы крови и мешок с отрезанной рукой откуда? – возмутился я.

– Ну, тут я вам помочь ничем не могу. Тысяча вариантов. Он мог найти этот мешок и испачкаться в крови. Мог увязаться за кем-нибудь, прилипнуть к своему собрату. Да чего гадать.

– То есть настоящий Ручечник просто затаился? И скоро вылезет вновь – заливать город кровью?

– Получается так.

– Кто был лечащий врач Церковера? – поинтересовался я.

– Дрожжин Константин Валентинович, – ответил Трифонов.

– Можно переговорить с ним?

– Это вряд ли. Он у нас больше не работает.

Застучал тревожный молоточек в моей голове – а ведь тут что-то может быть.

– Уволился? – с участием спросил я.

– Да не увольнялся! – с внезапной злостью произнес Трифонов. – Просто однажды он исчез.

– Как исчез? – удивился Заботкин. – Куда исчез?

– Там была одна неприятная история… Непозволительные методы лечения.