Левая рука ангела - Валерий Георгиевич Шарапов

Неопробованные препараты. Ему грозило служебное расследование и суровые кары. Он просто решил не искушать судьбу. И исчез. И с работы. И из дома. Будто не было.

– Когда? – спросил я напряженно.

– В ноябре прошлого года.

Глава 10

Дождь кончился, но веселее не стало. Тучи висели так низко, что казалось, можно подпрыгнуть и коснуться их влажного пушистого тела рукой. И все серо – ни ярких цветов, ни просвета.

Я вздохнул и огляделся окрест.

Ненавижу кладбища. Они сильно тяготят меня и пригибают к земле. Почти как сумасшедшие дома. И ничего, кроме скорби, я там не чувствую.

Эти надгробья в ряд – они лишь гранитные зацепки для памяти, и ничего более. Кладбище – это наглядное воплощение слова «был». Большинство когда-либо приходивших на землю людей сегодня всего лишь «были». И жутко, что никому не дано остановить этот приходящий из прошлого и уходящий в будущее бесконечный поток. Были, были, были. Это слово сильнее всех живущих и живших.

Грянул дружный залп почетного караула. Винтовки к ноге. Стойка «смирно».

Закрытый гроб с телом начал медленно опускаться в землю.

Низкие тучи давили. И казалось, что это не могильщики аккуратно опускают гроб в землю, а влажная земля жадно засасывает его.

Вот еще один человек на моих глазах перешел из состояния «есть» в качество «был». Герой, фронтовик, прославившийся славными делами, – все прошло, сметено временем. Он был.

Народу столпилось много. Все как обычно на подобных мероприятиях. Как было не раз и как будет до скончания веков. Показные или искренние вздохи, слезы. Громкие речи о том, какого великого деятеля мы потеряли.

Но жутковато и тоскливо было, наверное, всем. Ведь каждый примеряет эту могилу на себя и знает, что рано или поздно он займет место в такой же.

Плечистый пожилой генерал, произнося свою речь, горестно вздохнул и смахнул слезу:

– Спи спокойно, дорогой друг! Пусть земля будет пухом.

Мне показалось, что он сейчас перекрестится. Рука его дернулась, но он быстро обуздал невольный порыв, идущий от многих поколений предков, которые крестились, провожая близких и далеких в мир иной.

Что меня принесло сюда? Да все просто. Авторы бульварных детективов не врут – на самом деле преступников нередко тянет на такие мероприятия, как похороны жертв. Да и вообще не мешало посмотреть, кто здесь будет, что за люди. Может, с кем-то имеет смысл познакомиться ближе.

Заботкин, который был все время рядом со мной, давал комментарии по поводу присутствующих. Некоторых он знал хорошо. Других видел в первый раз.

Я же присматривался к людям, пытаясь ощутить их эмоции – от равнодушия до искреннего сожаления. И старался поймать ту долгожданную волну злого торжества и жадного любопытства, которое обычно исходит от преступника при виде поверженной жертвы. Но пока ничего не удавалось.

– Вон, посмотри, – кивнул в сторону Заботкин. – Это Абрам Басин, он же Игорь Бесстрашный. Тот самый корреспондент, что брал последнее интервью у погибшего.

Я внимательно посмотрел в ту сторону. И увидел типичного местечкового еврея – невысокого, фигурой напоминавшего бочонок, прилично курчавого, с грустными глазами спаниеля, в которых тлеет тысячелетняя скорбь его гонимого народа. И при этом уже прилично пьяного.

Вид у него был искренне скорбный. Держа в руках шляпу, он покачивался и норовил спиной в дорогом драповом пальто прислониться к дереву, но в последний момент выпрямлялся. Его сторонились.

К нам подошел уже знакомый мне заведующий психиатрическим отделением Трифонов. Церемонно поздоровался. Сейчас он не выглядел переполненным оптимизмом – наоборот, всем своим видом выражал горесть. Но я видел, что дается это ему нелегко. Его оптимистичная натура рвалась наружу, проламывая латы скорби и тоски.

– Не мог не прийти. Я отмечаю день, когда наши солдаты вошли в Гарденхауз, как еще один день своего рождения. Каждый год. И отлично помню, что приказ, притом на свой страх и риск, о немедленном броске к лагерю отдал именно майор Хазаров… Эх, ну что за жизнь такая. Из нее уходят лучшие.

– А остаются худшие? – подначил его психолог.

– Разные остаются. Вон, например, Басин. Лучший он или худший? Талант, топящий тоску в вине. Такой весь противоречивый и неоднозначный. А еще близкий друг чертей.

– Каких чертей? – удивился я.

– Ну конечно же зеленых. Я пролечивал его не так давно от белой горячки. И он поведал мне по секрету об этих самых зеленых чертях, которые на самом деле вовсе не злые и вообще его друзья… Некоторые видят пауков и змей, а он, как и большинство белогорячечников, чертей.

– Вылечили?

– Снял психоз. Некоторое время Абрам держался. И вот опять – зеленый змий. А потом снова будут зеленые черти… Ладно, я вынужден вас оставить. Нужно еще многим людям выразить свое почтение.

Он раскланялся и исчез. А журналист, обведя мутным взором всех собравшихся, вдруг выпрямился и четкой походкой, которая давалась ему нелегко, устремился в нашу сторону.

Кивнул мне:

– Миль пардон, товарищ. Нам бы пошептаться с Никитой Ефимовичем наедине.

– Не вижу препятствий, – ответил я и отошел в сторону.

Журналист крепко вцепился пальцами в рукав психолога, потащил его в сторону. Потом, оттягивая пуговицу пальто на животе собеседника, что-то шепотом ему внушал. Заботкин только удрученно кивал.

– Что там? – спросил я, когда несколько ошарашенный и смущенный психолог вернулся.

– Да Абраша в своем репертуаре. Начал гундосить, что такие люди, как Хазаров, просто так не погибают. И что ему есть что сказать. И он как скажет… Ну и дальше – пьяный бред.

– Какой бред?

– Ну что он всем покажет. И все знает.

– И часто у него такое?

– Ну, если чертей видит постоянно, то злые происки врагов и подавно.

– А давай-ка поспрашиваем его конкретнее, – предложил я. – Может, и правда толк будет.

– Ну да, будет с ним толк, – усмехнулся психолог.

Журналист между тем вернулся к излюбленному дереву. Прочно прислонился к нему. Вытащил из кармана флягу. Приложился. Потом перевернул ее. Удивленно потряс, убедившись, что там уже ничего нет – даже жалкой капельки волшебного крепкого напитка. И на подкашивающихся ногах побрел прочь, в глубь кладбища.

– Будем ждать, когда протрезвеет, – сказал Заботкин. – Сейчас с ним говорить бесполезно.

– Если протрезвеет, – с сомнением произнес я.

– Тогда будем протрезвлять, – угрожающе произнес психолог…

Глава 11

Заполучить трезвого журналиста не удавалось. Заботкин никак не мог дозвониться до него. Тот жил в однушке в доме, где телефон был только в одной из коммуналок. По старой московской привычке пользовались им не только ее обитатели, но и жильцы соседних квартир, не имеющих