Подземный бой - Александр Александрович Тамоников

— И один из узлов строящейся сети действует в Северной Корее, ведет наблюдение за всей территорией КНДР и прилегающим Советским Приморьем, — подытожил Богданов, довольный тем, что поделился с товарищем. Кто, как не Дорохин, разложил бы факты по полочкам столь виртуозно! Но, на всякий случай, он заспорил: — А точно ли радиоузел шпионского центра? Вдруг что-то серьезнее? Если не лаборатория, то законсервированный склад современных вооружений для диверсионных целей?

— Недурно сочиняешь. «Семнадцать мгновений весны» не ты, случаем, написал? — с добродушной иронией пошутил Дорохин. — Склад не станут оснащать такой «игрушкой», туда «Железного Феликса» из бухгалтерии поставят, и достаточно. Твоя ЭВМ стоит как чугунный мост или как новенький истребитель. Серьезные финансовые вливания для серьезного проекта вроде информационно-координационного центра. Наподобие Центра управления полетами у космонавтов.

— Нам стоит быть крайне осторожными. На тот случай, если корейцы угадали и там действительно находится биолаборатория. Неизвестно, какой гадостью мы заразимся, когда проникнем на объект.

— Само собой. Слетаем туда и проверим на месте.

Разговор прервался, какое-то время они шли молча, каждый был погружен в свои мысли. По глазам Дорохина было видно, что его нечто тревожит. Богданов с некоторых пор начал замечать, как волнует капитана тема зарубежной техники. Волнует — не в том смысле, что увлекает, а в том, что вызывает странное беспокойство. Он поинтересовался, в чем дело. Дорохин замялся, прежде чем ответить.

— Что меня по-настоящему смущает в этой истории, так это прорывное изобретение, сделанное в США. Почему, спрашивается, «загнивающий империализм» продолжает опережать нас, соцлагерь, по ряду направлений? Как им вообще удается создавать сложнейшие технологии? По идее, капиталисты должны деградировать и застыть на уровне 1950 года, плюс-минус. Но, получается, они по-прежнему идут впереди, а мы топчемся на месте. Автоматизация промышленности у нас тормозится, изобретения внедряются из-под палки. Вот что у меня в голове не укладывается, хоть зарежь. Это, знаешь ли, не философские размышления праздного человека. Меня тревожат вопросы, которые непосредственно касаются государственной безопасности, — вопросы научно-технического приоритета и технико-экономической независимости.

— Во-первых, кто тебе сказал, что империализм должен загнить за один день? Это долгий исторический процесс, — говоря неспешно и спокойно, пустился в объяснения Богданов, считавший себя сильным по части истмата. — Капиталистические отношения зародились пятьсот лет назад в Италии и только полтораста лет назад распространились по всему миру. Так происходит смена общественных формаций. Получается, что погибать капитализм будет тоже медленно. Может, лет сто или даже двести. Не станем уподобляться тем левацким писакам, которые предрекают крах США в ближайшем году. Такое витийство называется «выдавать желаемое за действительное». И все же признаки вырождения капиталистического строя налицо. Это, например, падение мировой системы колониализма.

— Допустим. И что во-вторых?

— Во-вторых, технический прогресс на Западе неравномерен. Капитализм в целом отличается неравномерностью развития. Есть богатые страны и беднейшие. В богатых странах есть передовые районы и депрессивные. Даже в каждом городе, пусть и богатейшем, непременно есть Ист-Энд и Вест-Энд — квартал нищих и квартал толстосумов. Так же и с разными направлениями техники. Какие-то отрасли получают много ресурсов и движутся вперед — в первую очередь военные разработки. Там мы видим впечатляющие успехи. Другие отрасли заброшены. Ты и сам это не хуже меня знаешь.

— Допустим, — упрямо повторил Дорохин. — Но почему у нас-то повсеместно тормозится научно-технический прогресс? Почему разработки отправляются «в стол», а изобретатели не поощряются, а то и подвергаются травле со стороны директоров предприятий? Почему мы боимся обогнать Запад?

— Прям уж повсеместно! Да, НТП у нас искусственно сдерживается, но немного, чтобы не возникло безработицы, как в капиталистических странах.

В какой-то момент Богданов подловил себя на том, что безбожно фальшивит. Раздулся от важности и менторским тоном цитирует сухие строки из учебников. Неудивительно, что Дорохин отреагировал резко.

— Чушь! — выдохнул он с таким звуком, словно собирался сплюнуть.

— С чего вдруг?

— Найдется куча отраслей, где людей хронически не хватает, и машинами их не заменить. Если на каком-то заводе рабочие вдруг станут не нужны, значит, нужно их переучить и направить туда, где дефицит кадров. А с такой политикой намеренно создается дисбаланс. Один в один как при капитализме: отдельные отрасли удерживаются без главного ресурса — трудового, пока в других отраслях людей канатом привязали к допотопным станкам. И вообще, я хочу сказать… — Он вдруг запнулся.

— Что ты хотел сказать?

Богданов искренне желал узнать, какие переживания одолевают друга. Полковник же не слепой, тоже видел вокруг себя много неправильного и тоже терзался непростыми вопросами, которые рискованно задавать вслух. И все же Дорохин реагировал как-то уж чересчур болезненно.

— Вот летим мы в далекую Корею, на другой конец континента, бороться с силами империализма… Как всегда, кому-то помогаем. А дома бардак развели.

— Да что с тобой происходит? — недоумевал Богданов.

— Ладно, закроем тему! — неожиданно передумал продолжать спор Дорохин. Боевой запал покинул его. — Давай лучше о задании поговорим.

«Какое тебе задание! — подумал Богданов. — В таком состоянии тебя из страны выпускать нельзя. Может, стоит исключить Николаича из группы? Начальству скажу, дескать, нездоровится мужику, прихворнул. Пусть отсидится, остынет, мозги на место поставит».

Вслух же он не стал высказывать своих опасений. Хочешь поговорить о работе? Будь по-твоему, потолкуем о работе. А он тем временем присмотрится к другу внимательнее. Окончательное решение подождет до вечера.

— С заданием все предельно ясно, — сказал полковник. — Угроза войны миновала, к счастью, напряженность пошла на спад. Американцы спилили злополучное дерево, товарищ Ким Ир Сен принес им соболезнования в связи с гибелью офицеров. Так что вмешательство нашей страны ситуации не усугубит, напротив, придется весьма кстати.

Дорохина слегка удивило, что в момент максимального накала командованию контингента ООН пришло в голову заняться «тополем раздора».

— Спилили? Когда? — спросил Николай Николаевич.

— Сегодня ранним утром. Северокорейцы поделились с нами отчетом об этом событии. Вот было представление! В цирк не ходи!

Южная Корея. Пханмунджом. 21 августа 1976 года

В ночь с 20 на 21 августа никто не спал. Трудно сказать, многим ли довелось поспать за последние дни, считая от восемнадцатого. И речь, ясное дело, не про рядовой состав, а о высшем командовании. В том числе о таких людях, как Пол Кливленд. Признаться, он не на шутку переволновался за генерала Стилвелла. Ни разу за три года, что Пол занимал должность военно-политического офицера в посольстве в Сеуле, не доводилось видеть генерала столь обозленным и жестоким. Ярость кипела внутри Дика Стилвелла неугасимо. Конечно, Пол тоже видел снимки убитых офицеров. Ужасное зрелище! Парней забили до смерти… И все же становилось страшно от того, что командующий американскими войсками в Корее потерял голову.

Да уж, безумные выдались деньки.