Девушка для услуг - Сидони Боннек

Вынимаю из конверта простой белый листок. Строчки разбегаются вкривь и вкось по всей странице – того и гляди свернут себе шею.

Плуэрнек, понедельник, 2 сентября 1996 года

Привет, Эммилу!

Надеюсь, у тебя все тип-топ! Я уверена, что тебе эта семья понравилась. Тут у нас все по-старому: льют дожди, близнецы собачатся с утра до вечера, а моя мать на нас орет. Завидую тебе – небось ты там хорошо устроилась. А я каждую неделю хожу на могилу Морганы; на ней больше цветов, чем на всем остальном кладбище. Прибираю там, хочу, чтоб могилка выглядела безупречно; очень я по ней скучаю. В общем, ты меня понимаешь. А как там поживают мальчики? Льюис по-прежнему лучший ученик в классе? А Саймон, наверное, уже начал говорить? Интересно, он вспоминает обо мне? Я ведь его почти с самого рождения знаю, этого ангелочка!

Ну вроде все, целую тебя крепко!

Виржини

P. S. Смотри не проболтайся Монике, Джеймсу или детям, что это я тебе пишу. Помни: мы с тобой незнакомы!

Как же я благодарна Виржини за то, что она помогла мне устроиться сюда на работу! Это была хитрая махинация: она мне объяснила, что ее хозяева не желают нанимать служанку, знакомую с предыдущей, – боятся, что первая поделится со второй их семейными тайнами. Они, мол, очень скрытные, эти богачи из высшего общества, и предпочитают каждый раз начинать с чистого листа. И я это хорошо понимаю, даже притом, что мне ни на секунду не удается вообразить себя на их месте. Виржини всего лишь дала мне ссылку на объявление и тысячу советов о том, как должна выглядеть и держаться девушка, которую они ищут, а я сразу откликнулась на объявление. И мне здорово повезло: они выбрали меня!

В результате пришлось собирать чертову уйму документов – медицинское досье, подтверждающее мою способность ухаживать за детьми, плюс результаты анализов, плюс рекомендация директора моего лицея. Все это заняло у меня кучу времени, но теперь я убедилась, что дело того стоило. Получив ответное письмо Уайтов с сообщением, что они остановились на моей кандидатуре, я почувствовала, что одержала маленькую победу, попав в число избранных!

Прячу письмо Виржини в карман; сегодня же вечером напишу ей, чтобы она могла прочитать мой ответ на следующей неделе. И тут вспоминаю, что забыла взять чистое постельное белье для детских кроватей; спускаюсь в прачечную за пододеяльниками с изображениями динозавров и астронавтов. Прохожу мимо гостиной; хозяйки там уже нет. Стол там, где она сидела, усеян листками, вырванными из ее еженедельника. Она всегда выглядит занятой по горло – хотела бы я знать почему…

Привет, Виржини!

Спасибо за письмо; надеюсь, что тебе все-таки живется хорошо. Здесь тоже все хорошо. Вот только я была очень удивлена, когда увидела, что Льюис ходит с костылем…

Вырываю этот листок из своего блокнота: воображение у меня на нуле. Я жутко устала за сегодняшний день: прибиралась, раскладывала вещи по местам, присматривала за мальчиками. Ярость, которая слегка улеглась из-за новых впечатлений, снова бурлит во мне. Правильно ли я поступила, приехав сюда? Хватит ли у меня времени на подготовку к экзаменам? Кроме того, я не высыпаюсь; я всегда плохо спала, но вот уже несколько дней вроде сплю, а вроде и не сплю. Мне хочется поговорить с подругой, с моей единственной подругой. И я достаю заветную тетрадь.

Моргана, твоя смерть пробила такую огромную брешь в моей жизни, что у меня не хватит воспоминаний, чтобы ее закрыть. Твое самоубийство все разрушило, и я не знаю, как это поправить. Мне страшно – при мысли о тебе я боюсь сойти с ума. Я никому этого не показываю, но, вспоминая тебя, вижу только одно – твое последнее тело. Ты не поймешь, что я имею в виду, тебя там по-настоящему уже не было, но я-то все помню. Помню твое тело после падения с шестого этажа, на которое твой дед заставил меня посмотреть. Он мне потом сказал – твой дед, – указав на твои останки в крематории: «О-ля-ля! Они ее хорошо обработали – глянь, как прекрасно выглядит. Небось после падения и смотреть-то было не на что». Он старался балагурить, но при этом выглядел подавленным.

Потом он снова принял вид опечаленного дедушки, который не понимает, почему любимая внучка ушла из жизни раньше его, и выразил мне свои соболезнования, как будто это я была твоей родственницей. Впрочем, он знал о нас с тобой, о нашей дружбе «не на жизнь, а на смерть». А я, стоя рядом с ним, ничего не говорила, не плакала, только не спускала глаз с твоего тела. Оно было меньше, чем твое прежнее, живое. Это уже была не совсем ты. Твое лицо истаяло, и грудь тоже; тебя обрядили в оранжево-коричневую блузку с «психоделическим» орнаментом, которую ты всегда надевала, собираясь на танцы. Когда-нибудь я наберусь храбрости и спрошу тебя, почему ты покончила с собой. Твои родители сказали, что это, мол, из-за депрессии. Правда ли? Не знаю, да и не хочу сейчас думать о причине; оставь меня в покое, у меня голова раскалывается от боли, вдобавок, как ты знаешь, сегодня утром мне пришлось после четырехчасовой уборки еще и заниматься малышом – старшего мама повезла к врачу.

За этим Саймоном только глаз да глаз – он гиперактивный ребенок, всюду бегает, все хватает, что нужно и что не нужно. А потом вдруг меняется и ведет себя совсем иначе. Ничего общего с моей сестренкой Маэль, хотя я уже напрочь забыла, какой она была в свои два года. Вот только что я пришла раскладывать детские одежки по полкам в их необъятных шкафах и застала Саймона в его комнате перед огромным зеркалом; он смотрел на себя молча, не говоря ни слова, и я не решилась его отвлекать. Вот уж не знала, что двухлетний малыш может так пристально разглядывать себя. Гнетущее зрелище…

К счастью, у него такая хорошенькая мордашка… а волосики очень темные; они облегают его головку, как шлем, – меня это прямо зачаровывает, ведь я родилась в семье тусклых блондинов. Наши волосы – редкие, мягкие – никогда не лежат как надо, мы постоянно выглядим встрепанными. А вот темные, мне кажется, лежат хорошо, выглядят