Девушка для услуг - Сидони Боннек

чувствую, что существую: у него всегда находятся для меня какой-нибудь вопрос, улыбка, и мне кажется, что я вызываю у него интерес. По утрам он пьет крепкий кофе без сахара, стоя. И торопливо съедает несколько гренков, оставляя после себя колючие крошки.

Выхожу из кухни и натыкаюсь на кучу грязного белья; странно, это что-то новенькое – бросать его на пол, у лестницы! Перешагивая через эту кучу, вижу смятые майки, свернутые клубком носки, вывернутые наизнанку брюки, запачканные трусики… Меня прямо тошнит от этого зрелища. Ладно, с бельем разберемся попозже. Я свободна до десяти утра. Собираюсь выйти из дома. Роюсь в перламутровой чаше на полочке у входной двери, куда кладут ключи. Ищу в ней пульт, с помощью которого открывают ворота. Мне не дает покоя история с камерой наблюдения и хочется узнать, как можно выбраться за пределы резиденции. Но я боюсь расспрашивать своих хозяев – вдруг они сочтут меня слишком любопытной и неблагодарной? А мне совсем не улыбается потерять работу. Хороша бы я была после этого – ни работы, ни денег… И как мне тогда возвращаться домой?

Подхожу к монументальным воротам, которые раскрываются таким таинственным образом и пропускают только машины. А как же пройти пешком? Я замечаю маленькую камеру, прикрепленную у верха стены, рядом с воротами, и спрашиваю себя: а есть ли такая же снаружи, по другую сторону ворот? Ведь иначе непонятно, для чего служит эта, внутренняя. Неужели для того, чтобы следить за обитателями резиденции, за теми, кого они у себя принимают? Ничего не понимаю. Но тут вижу под глазком какую-то черную коробочку. Может, это видеокамера? Я подхожу ближе, ищу кнопку, отступаю, машу рукой и даже прыгаю, желая убедиться, что камера меня засекла… Нет, никакой реакции. Значит, выйти наружу невозможно. Еще несколько секунд торчу перед этой неприступной стеной, как вдруг решетка содрогается и две ее черные половины с натугой, но беззвучно расходятся в стороны. Ура, я победила!

И тут же сталкиваюсь нос к носу с внушительным капотом джипа, стоящего по другую сторону ворот. Интересно, кто правит этой грузной темной машиной на таких огромных колесах, словно ее владельцы хотят сидеть как можно дальше от земли? В окне с водительской стороны опускается стекло: это Моника. Она вопросительно глядит на меня, словно не понимая, что я здесь делаю. Но строгость в ее глазах быстро исчезает. Подъехав ко мне, она говорит:

– Мои занятия сегодня отменены; какая жалость, я так в них нуждалась!

Я киваю: мне тоже сегодня хотелось поразмяться. Но делать нечего: разворачиваюсь. И, войдя в дом, снова натыкаюсь на эту чертову гору грязного белья. Моника шагает за мной, такая стройная в своем черном трико, облегающем ее, как вторая кожа; под мышкой у нее свернутый в трубку коврик для гимнастики, в руке бутылка с водой. Она безупречна, богата и свободна; ох, как я ей завидую! На кучу грязного белья, оскверняющего ее прихожую, она даже не глядит. Кладет свои вещи на стол в столовой и, не оборачиваясь, громко объявляет:

– Кстати, в воскресенье будет хорошая погода, устрою-ка я, пожалуй, барбекю в саду по случаю начала осени, нужно же воспользоваться последними погожими деньками!

Вот это событие! Я радуюсь тому, что увижу наконец наших соседей, их детей, а может, и других девушек – моих коллег. Мне не терпится узнать, кто они и какие. А пока, отбросив гордость, начинаю собирать брошенное на пол белье, липкое, грязное, противное.

Хмурое облачное небо пронзает солнечный луч, и все гости приходят в восторг. Конец сентября, температура – плюс шестнадцать градусов, и соседи, собравшиеся в саду моих хозяев, одеты почти по-домашнему. Я стою около террасы, откуда мне прекрасно видна вся фауна резиденции, и это зрелище меня буквально зачаровывает. Тут собралась масса людей, есть на что посмотреть. Взрослые общаются, стоя по двое и по трое, держа бокалы со спиртным; детишки резвыми стайками носятся по саду. Нынче уик-энд, а значит, после полудня я свободна, то есть могу отдыхать. Но поскольку я не гостья, а служащая, мне не стоит расслабляться. И нельзя брать птифуры со стола или смаковать джин-тоник, приготовленный Моникой. Мне это не позволяли, вот почему я думаю, что такое угощение не про меня. Просто держусь в сторонке и наблюдаю.

Моника сияет; я еще никогда не видела ее такой веселой. Она обворожительна: выслушивает новости, разливает по бокалам напитки, предлагает сэндвичи с крохотными сосисками. Да-да, именно так: англичане, даже богатые, едят сосиски. Этот факт как-то утешает, еда сближает нас. Внезапно я ловлю взгляд Джеймса. Как давно он меня рассматривает? Поняв, что я это заметила, он улыбается одними глазами, машет и подходит поближе:

– Давайте-ка я познакомлю вас со всеми гостями!

Я ужасно тронута тем, что он уделяет мне внимание.

– Вот Лайза и Дэвид, они живут в первом доме направо от ворот резиденции.

– Хэлло!

Эти супруги, оба необыкновенно высокого роста, явно не сознают своего преимущества над остальной частью человечества: не горбятся, не стараются снизойти до моего уровня. Просто смотрят вниз и здороваются со сдержанной любезностью. Джеймс добавляет:

– Они родители близняшек, the twins, Элис и Эбби!

– Great, очень приятно, – говорю я, пытаясь разглядеть девочек в толпе малышей.

Джеймс объявляет, что я студентка, занимаюсь журналистикой и меня ждет блестящая карьера. Я краснею от его преувеличенных похвал в этом обществе богатеев.

– Дорогой! Darling! – кричит Моника Джеймсу. – Ты не мог бы спуститься в погреб и принести «Bass Pale Ale»; у нас уже кончается пиво!

Ах, как я завидую непринужденности моей хозяйки: весь мир у ее ног! Джеймс спешит исполнить ее распоряжение, и я остаюсь одна, лицом к лицу с этой парой английских жердей. Это самый мучительный момент со времени моего приезда. Мой «инглиш» куда-то подевался, и я, вместо того чтобы слинять, как того требует благоразумие, спрашиваю их:

– А у вас тоже есть девушка-помощница?

Вместо ответа они озираются, словно забыли, как выглядит их служанка.

– Дори вон там, – отвечает Дэвид сквозь зубы.

На этом наш диалог кончается. Но тут ко мне, улыбаясь во весь рот, обращается другой сосед:

– Hello, Emmylou!

Надо же, он знает, как меня зовут.

– I am Mitchel, добро пожаловать в компанию психов!

И разражается смехом. Дэвид и Лайза, в своих одинаковых пуловерах от «Ральф Лоран», смотрят на Митчела как на ненормального родича, которого поневоле приходится таскать за собой на семейные сборища. Потом к нам подходит Холли.

– Ma bien-aimée, mа grande amoure![20] – восклицает Митчел по-французски,