Девушка для услуг - Сидони Боннек

Слышу, как хлопнула входная дверь: это ушла Моника. Я облегченно вздыхаю; мне не хотелось, чтобы меня видели за уборкой. По крайней мере, в первый же день. Мы с моей розовой губкой проходимся по кухонной мебели, сметаем крошки со стола, стираем брызги компота и прочие лужицы. Выжимаю губку в раковину. Подметаю щеткой пол – вот это легче всего: по крайней мере, ничего не нужно касаться руками. Затем смахиваю тряпкой две-три пылинки в гостиной. Открываю дверь туалета на первом этаже. Он похож на темно-зеленый кокон, здесь лежит стопка иллюстрированных журналов, посвященных дизайну дорогих загородных домов. Моя голубая губка обтирает унитаз; крышка вроде бы чистая, белая, но, подняв ее, я обнаруживаю желтые следы мочи, которая всю неделю стекала на дно. От такого зрелища меня начинает подташнивать. Я стараюсь поскорей удалить эту гадость, щедро поливая ее жавелевой водой. И только сейчас осознаю, что никогда не мыла туалет в родном доме… Похоже, у нас этим занималась мать – каждую неделю. И мне становится стыдно.

Вхожу в гостиную – это огромная комната. Уборка позволяет мне подробно обследовать ее, так что я не тороплюсь. Вчера после приезда я была так ослеплена здешними величием и роскошью, что не обратила внимания на подробности.

Помещение имеет форму буквы «Г». Выходя из кухни, видишь слева от себя просторную столовую, а справа – диван, кресла, телевизор и книжные стеллажи. Метелка для пыли ведет меня дальше, туда, где стена оканчивается проемом. А за ним я обнаруживаю ничем не украшенный закуток: голые кремовые стены, низкое кресло из темного дерева, какой-то странной формы. Я рассматриваю его, не понимая, как на него садиться. Пробую присесть, но, когда опускаюсь на плетеное сиденье, почти касающееся пола, мои колени поднимаются выше головы, а такая поза крайне неудобна. Может, на него становятся коленями, опираясь локтями на спинку? Я так и делаю и вдруг, подняв глаза, вижу перед собой, наверху, распятие из светлого, тщательно отполированного дерева, которое почти сливается со стеной. Мне чудится, что я монахиня в каком-то монастыре. Даже не смею пошевелиться. Оглядываю этот уголок: слева – деревянная скамья, на которой лежит толстенный фолиант; справа – абсолютно голая стена, которая упирается в угол. Взгляду тут не на чем задержаться, поэтому он естественно обращается к распятию.

Я приехала позавчера, так что нить, которая связывала меня с Плуэрнеком, с моим первым днем в Лондоне, с моей первой ночью и первым утром здесь, в этом доме, вот-вот оборвется.

Монике захотелось побеседовать со мной. Она уже развезла детей на машине, как и всегда по утрам. А теперь протягивает мне чашку чая и говорит:

– Мне нужно кое-что рассказать вам о Саймоне и Льюисе.

Я ужасно рада: сейчас я побольше узнаю о ее детях. Мы с ней сидим на высоких табуретах у кухонной стойки. Лицом к лицу.

– Ну, пока все в порядке? – спрашивает она.

Я что-то не услышала вопроса в ее тоне, но все-таки киваю:

– Да, все прекрасно. Perfect!

– Вот несколько советов, – говорит она. – За Саймоном нужно следить крайне внимательно; ему всего два года, он очаровательный ребенок, но очень уж подвижный, с него нельзя спускать глаз. Стоит вам отвернуться, как он может натворить бог знает что. ОК?

Она произнесла это громко и раздельно, чтобы я все поняла.

– Да, конечно, мадам. А Льюис?

– Называйте меня просто Моника, так будет приятнее.

Для кого приятнее… для меня или для моей хозяйки? Я еще не понимаю, что у нее на уме. Но держится она с уверенностью богатой дамы. И отдает распоряжения, не показывая вида, что командует.

– Льюис довольно замкнутый мальчик, робкий и, пожалуй, слишком уравновешенный для своих лет. Но он очень милый – да вы и сами в этом убедитесь. И спать ложится довольно рано: обожает читать в постели.

Мне чудится в ее взгляде легкая печаль. Странно: неужели любовь к ребенку непременно идет бок о бок с грустью, с боязнью потерять духовную близость с ним? Однако Моника уже справилась со своими эмоциями:

– Я уверена, что вы очень скоро адаптируетесь, а они… о, они будут вас обожать.

Я улыбаюсь, киваю и молчу; долго молчу, жду, когда она расскажет мне о Льюисе чуть побольше. Как мне обходиться с этим мальчиком, должна ли я заниматься им, менять ему белье, сажать в ванну? Какие предосторожности нужны в обращении с ним? Что у него за недуг? Страдает ли он от болей? Где проводит весь день? Что это за Центр, куда его возят? Чем он там занимается? Но она ничего мне не рассказывает. Как будто ее сын и не ходит с костылем. Как будто он не инвалид. Однако я молчу, уважая ее сдержанность. Она моя хозяйка, она внушает мне почтение. Ее молчание – некий барьер между нами. Моника встает. Конец беседе. Она ставит свою чашку в раковину. А я потом суну ее в посудомойку. Я поняла это немое послание.

Из них двоих Джеймс мне симпатичнее. Моника очень улыбчива, но мало интересуется мной и быстро обрывает наши диалоги. Она сама решает, как часто и в каком темпе со мной беседовать. А Джеймс любознательней ее, он задает прямые вопросы и не спешит заканчивать разговор. Хотя из них двоих работает именно он. Ужин – единственное время, когда мне удается поупражняться в устном английском. И уж я использую эту возможность сполна. Сегодня вечером этот урок прошел замечательно. Джеймс подробно расспрашивал меня о Бретани, о моей жизни ученицы французского лицея. Спросил, по-прежнему ли существует «бак», и я ему подробно рассказала об экзаменах выпускного класса, не забыв упомянуть, что получила хорошую оценку по литературе. Он пришел в полный восторг: «Oh, God! Brilliant!»[18] И, обратившись к сыновьям, привел меня им в пример – мол, в основе блестящей карьеры всегда лежит хорошая учеба. Саймон, конечно, ничего не понял. А Льюис продолжал медленно жевать мясо с горошком, словно этот разговор к нему не относился; возможно, впрочем, он считал вполне естественным, что в школе нужно учиться хорошо. В свои десять лет этот мальчик отличается зрелым, взрослым характером.

Джеймс добавил:

– Ваши родители должны гордиться вами!

Мои родители? Как бы не так! Они даже не поинтересовались, успешно ли прошли экзамены, а когда я предъявила им аттестат с оценкой «хорошо», мать пробежала его глазами