Искусство в крови: новое дело Шерлока Холмса - Бонни Макбёрд

– Врач не нужен, но я бы не отказался от чашки чая. И, пожалуй, небольшого отдыха перед сегодняшним вечером.

Холмс с облегчением улыбнулся.

– Ватсон, вы молодец! – сказал он.

Глава 5. Les Oeufs[23]

После короткого отдыха в отеле головная боль утихла, и теперь только немного ныли ребра. Мы переоделись в вечерние костюмы, ненадолго задержались перекусить блюдом под названием oeufs mayonnaise[24] и, взяв кэб, поехали на Монмартр.

Недавно выпавший снег слегка припорошил Париж, и теперь город искрился, освещенный золотистыми газовыми фонарями, что придавало ему мистический вид.

– Вы, несомненно, поняли, что это дело сложнее, чем могло показаться вначале. – Выражение лица моего друга говорило о том, что этот факт совсем не огорчает его.

– Кто, по-вашему, столкнул меня с лестницы?

– Ха! Без сомнения, наш «воображаемый» преследователь, – с улыбкой ответил он.

– Да, но кто знал, что мы будем в Париже, кроме нашей клиентки и этого эксперта в Лувре?

– Эти двое и Майкрофт в придачу дают множество вариантов, – нетерпеливо заметил Холмс. – Я склонен думать, что это был «не-Бернис» – человек из квартиры мадемуазель Ла Виктуар.

– У вас есть версии?

– Четыре. Нет, пять. И, думаю, главный подозреваемый появится уже сегодня вечером.

Трудно было не заметить удовольствия, которое доставляла моему спутнику возросшая опасность нашего положения. В его глазах горел азарт погони.

Я нащупал в кармане револьвер, холодный и успокаивающий. Вопреки моим лучшим инстинктам, я чувствовал, что мало-помалу тоже заражаюсь, как нежелательной лихорадкой, трепетом приключений.

Глава 6. «Ша Нуар»

Наш кэб постепенно удалялся от Парижских бульваров, по мере того как мы забирались в лабиринт узких и крутых улочек, приближаясь к Монмартру, обители колоритной богемы и центру мира искусства в Париже. Ветхие дома, окруженные деревьями и виноградными лозами, имели вид сумасшедшей деревни.

До относительно недавнего времени этот район находился на самой окраине Парижа. Интересно, здешние ветряные мельницы все еще используют для помола зерна?

Мулен-де-ла-Галетт[25], определенно, не использовали. Теперь она служила маяком для одного из самых известных в мире ночных клубов, местом бурных вечеров, где парижане и посетители-иностранцы собирались, чтобы послушать, как красивые женщины в захватывающих нарядах поют о любви, отчаянии и намекают на более интимные вещи, лишь слегка завуалировав их.

Странные клоуны устраивали там дикие представления, которые обезоруживали и шокировали, а ряды стройных танцовщиц исполняли знаменитый канкан, на долю секунды приоткрывающий взгляду нечто большее, чем могли бы вынести приличия. Нет, я никогда не видел все эти выступления.

Но я не терял надежды.

Мы миновали Мулен-де-ла-Галетт, и мое внимание захватили предвестники развлечения богатых – красочные афиши с развевающимися юбками, яркими цветами и гирляндами электрических огней, поблескивающие в холодном вечернем свете.

Конечно, мы были далеки от Лондона во всех отношениях. Я улыбнулся при мысли об оставшейся дома Мэри, представив, что она сказала бы об этом фееричном месте. Все свелось бы к ее «Я буду просто наслаждаться открыточным видом».

Наш кэб остановился на бульваре Клиши, у дома 68. Хорошо заметная вывеска объявила, что мы достигли места назначения. Само заведение выглядело как загородный дом, втиснутый между двумя большими зданиями, которые наклонились друг к другу, как чересчур заботливые родственники. Это и было знаменитое кабаре «Ша Нуар», или «Черный Кот».

Сделав глубокий вдох, я приказал себе быть начеку и первым делом огляделся, когда мы вышли из кэба, но в людском потоке на оживленной улице никто не выделялся.

Сдав верхнюю одежду, головные уборы и трости светловолосой кокетке, которая подмигнула мне и одарила улыбкой, я нехотя отметил, что прибывающая толпа увлекает меня по узкому коридору, а затем вверх по крутой лестнице с французскими политическими карикатурами на стенах. Я, конечно, понимаю, что французское чувство юмора – это не то же самое, что мое собственное, но меня поразили горький подтекст, «похоронная» тематика, презрение и гнев, завуалированные забавными карикатурами.

Контраст между приглашающей улыбкой хозяйки и саркастическими политическими комментариями вызывал не меньшее беспокойство, чем склонность на удивление разношерстной толпы к… ну, назовем это толкаться.

А потом я вдруг увидел главный зал.

Моим первым впечатлением был полный хаос – шум, дым, разношерстная толпа парижан всех сословий, набившихся как селедки в бочку. Кроме картин и афиш, стены были богато украшены карнизами, фонарями, причудливыми скульптурами. С потолка свисало огромное чучело какого-то обитателя морей. Морская свинья? Гигантский сом? Я не мог сказать наверняка.

Толпа представляла собой толкущуюся и смеющуюся массу. Шум угнетал. В одном углу за столиком сидели несколько швейцарских гвардейцев. Позже я узнал, что «Ша Нуар» было чем-то вроде места паломничества для этих странных наемников в их необычной сине-желтой полосатой форме, оставшейся неизменной со времен эпохи Возрождения. Буйный взрыв хохота раздался за их столиком.

Разумеется, я слышал о кабаре «Ша Нуар», но мне и в голову никогда не приходило, что однажды я окажусь здесь. Все заведение выглядело как один сплошной сумасшедший дом.

Мы с Холмсом пробирались сквозь плотную толпу к паре свободных мест. Какой-то бородатый негодяй в вельветовом костюме внезапно врезался в меня, расплескав свой бокал вина на мой жилет.

– Прошу прощения! – сказал я. Мужчина остановился как вкопанный, и пронзительный взгляд его темных глаз застыл на моем лице.

– Anglais[26]! – он буквально выплюнул это слово, и вязкий комок его плевка едва не попал на мой начищенный ботинок. – Va te faire foutre, espèce de salaud! On ne veut pas de toi ici![27] – Он повернулся и исчез в толпе.

Я бросил на Холмса вопросительный взгляд, и он, взяв меня за руку, провел к нашим местам. Я промокнул вино носовым платком, чувствуя, как от оскорбления пылает мое лицо.

– Садитесь, – сказал Холмс, когда мы втиснулись на два свободных места с краю длинной мягкой скамьи у дальней стены. – Вижу, это ваша первая встреча с опасной формой антианглийских настроений, которые разрослись здесь за последние годы.

– Наверное, все еще не могут простить нам Азенкур[28], – ответил я с задетым достоинством.

– Вы не понимаете французов, – заметил он.

– Никто не понимает французов! – возразил я. Холмс ухмыльнулся.

Действительно, у этой толпы был свой привкус, как и у самого места, которое оставалось непроницаемым для моих чувств. Оглядевшись вокруг, я вдруг понял, что мы находимся в эпицентре некоего культурного движения, но от меня ускользала его значимость… или его значение. Я чувствовал себя немного похожим на чучело, висящее над нами, – наблюдателем, отчужденным и совершенно неуместным.

Мое внимание привлекла декоративная круглая рама, обрамляющая большой полупрозрачный экран на стене в глубине сцены. Заметив мое недоумение, Холмс объяснил:

– Это знаменитый Театр д’Омбр, или, по-другому, Театр Теней. Во время