Тайна кровавой ночи - Евгений Евгеньевич Сухов

понимающего, в чем он провинился перед законом и что такого нарушил? Может, его нарушение в том, что он утерял где-то свои очки? Так за это в камеры не сажают. Ежели сажать граждан за всякие утери ключей, сумочек, зонтиков или очков, то камер по всей России на всех попросту не хватит… Впрочем, среди злодеев и убийц неплохих актеров было много, Иван Федорович на них нагляделся, некоторые из них самого Ивана Михайловича Москвина[7] могут за пояс заткнуть! Так что на мякине его было не провести…

Добрались до полицейского участка и тотчас сопроводили подозреваемого Боборыкина в кабинет Воловцова и усадили на закрепленный стул под присмотром городового. В кабинете после завершения последнего дела об одноруком стрелке-снайпере, убившего в Нижнем Новгороде четырех людей и еще столько же в Казани, включая местного вице-губернатора, ничего не изменилось. Вот только сейф пополнился важной уликой уже по новому делу.

Иван Федорович подошел к несгораемому шкафу, открыл его длинным латунным ключом и, взяв с полки поломанные очки, найденные в спальне рядом с истерзанной Эльвирой Шимановой, показал их Тимофею Игнатьевичу.

— Это ваши очки? — спросил Иван Федорович, стараясь примечать любые изменения мимики, происходящие на лице подозреваемого.

Тимофей Игнатьевич взял очки, его лицо ничего, кроме удивления, не выражало.

— А это что на них, кровь, что ли? — поинтересовался он.

— Вы признаете, что это ваши очки? — не счел нужным отвечать на вопрос Боборыкина судебный следователь Воловцов.

— Мои, — соглашаясь, кивнул Тимофей Игнатьевич, чем сильно удивил Ивана Федоровича. — Где вы их отыскали, я весь дом обшарил! Думал, что уже навсегда с ними распрощался.

— И вы не помните, где вы их потеряли, — без малейшего намека на вопрос произнес Воловцов.

— Не помню, — последовал ответ, как показалось судебному следователю по особо важным делам, не очень-то и уверенный.

— Вы спрашивали про кровь, — после недолгого молчания решил проверить слова учителя арифметики Иван Федорович. — Да, на очках кровь. Мы нашли ваши очки на месте преступления… Вы эти очки признали за свои, верно?

— Верно, — последовал ответ.

Воловцов опять немного помолчал.

— И продолжаете утверждать, что это ваши очки? — пытаясь скрыть нотки удивления в голосе, произнес Иван Федорович.

— Мои, а то чьи же? — Теперь настал черед удивляться настойчивости судебного следователя, задававшего одни и те же вопросы учителю арифметики. — Я что, свои очки, что ли, не узнаю, пусть даже и поломанные? Вот видите, небольшая царапина на стекле? — указал Тимофей Игнатьевич на тонкую, словно волос, царапинку. — Это я как-то сунул без футляра очки в карман. А там лежали ключи… Вот и оцарапал.

Следователь по особо важным делам Воловцов своего удивления уже не скрывал…

Почему Боборыкин так легко признал очки (при этом перепачканные в подсохшей крови) за свои? Ведь запросто мог бы откреститься, ответить, что предъявляемых ему очков он не узнает и что таких, как эти поломанные очки, в городе, очевидно, имеется не одна пара, поскольку сей аксессуар стал в последнее время входить в моду, вытесняя сделавшееся старомодным пенсне, а подслеповатых людей, в особенности среди пожилых, в городе немало! «Почему же именно эти очки должны быть моими?» Во всяком случае, именно так должен был сказать убийца, который хочет уйти от праведного возмездия. Такого ответа и ожидал от Боборыкина судебный следователь Воловцов. Однако задержанный стоял на своем: мои очки, и все тут! И его слова крепко вмешались в логику мышления следователя.

А потом, если это он убийца и похититель ребенка, то зачем ему было нужно с утюгом и ножом набрасываться на женщину и убивать так жестоко двух девочек-подростков? После чего похищать еще и годовалого ребенка с неизвестной целью. Причем если девочек он убил просто ударами утюга, то Эльвиру еще и истыкал не единожды ножом. Тут уже просматривается нечто личное — так полагал судебный следователь, — возможно, ярость и ненависть или что-то похожее на месть. Дескать, на тебе за все! А за что «за все»? С какой стати у слободчанина с другой улицы такое предвзятое отношение к Эльвире Шимановой? И где сейчас находится похищенный годовалый ребенок по имени Коля?

— Уведите его в камеру, — распорядился Иван Федорович. Осознавая, что дальнейшего разговора не получится. Как-то оно все не вязалось…

* * *

Обыск, проведенный в квартире учителя Тимофея Боборыкина, ничего не выявил. Никаких следов пребывания в квартире ребенка, пусть и непродолжительное время, обнаружено не было. Где и как искать Колю — было совершенно неведомо. Причину похищения малого дитяти не удалось прояснить даже на малую толику…

Полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло захаживал в подвал, где находилась камера для задержанных, махал перед носом учителя арифметики своим пудовыми кулачищем и громогласно требовал:

— Говори, гад, куда ребятенка подевал!!!

Имелись обстоятельства, когда лучше бы ему не попадаться на глаза. Не любил полицейский надзиратель Ферапонт Ильич Громыхайло, когда причиняется вред или боль малым детям и беспомощным старикам. И тем мерзавцам и негодяям, кто мог такое себе позволить, Громыхайло вполне мог выписать смачную оплеуху. Может, и не одну…

Конечно, Боборыкин делал круглые глаза (отчего становились они еще выпуклее и, казалось, вот-вот готовы были выскочить из орбит и шариками покатиться по полу) и отнекивался. Дескать, не ведает, про какого ребятенка идет речь. И уж, конечно, он не крал никакого годовалого дитяти, чего и в мыслях у него никогда не случалось. Да и зачем ему, заядлому холостяку, малое дите? Хлопоты с ним одни! Он и управляться-то с ним не умеет…

— А может, пацаненка цыганам продали? — высказал разумное предположение Ферапонт Громыхайло. — У нас на Суконке пару лет назад произошел подобный случай. Семья одна по фамилии Малявины проживала во Флегонтовом переулке, — начал рассказывать полицейский пристав. — Семь ребятишек у них, отец-инвалид и старая бабка под девяносто лет, парализованная и не ходячая уже. Сама Малявина, жена инвалида, кем только не работала: и портомоей, и посудомойкой, и торговкой на базаре, а все впроголодь они жили, много хуже других. А на Суконке шибко богатых-то и нетути. И вот в тыща девятьсот третьем годе, верно, совсем невмоготу стало. И они своего самого малого пацаненка — году ему еще не исполнилось — цыганам и продали…

— Зачем? — спросил своего товарища Георгий Ступин.

— Чтобы на жалость давить, попрошайку из него сделать. А позже воровать научить, — ответил полицейский Громыхайло резонным тоном, как само собой разумеющееся. — Так у них заведено.

— А у них что, у цыган тех самых, разве своих детей нету, что ли? — задал резонный вопрос Ступин. — По улице целыми толпами шастают, а за