Тайна кровавой ночи - Евгений Евгеньевич Сухов

— Есть, конечно, — ответствовал Ферапонт Ильич. — Только вот по традиции цыганской в семье у них непременно должен быть хоть один сын. Я вот знаю семью, где одни девки получились, восемь девиц! А коли одни дочери народились, глава семьи берет на воспитание пацаненка со стороны. Часто просто покупает. И национальность их никакой роли для него не имеет: будь мальчонка русский, татарин или даже еврей.

— Что ж, такой вариант тоже исключать нельзя, — в задумчивости произнес судебный следователь Воловцов. — Только зачем нашему учителю все это? Хлопоты ему действительно ни к чему. Продавать тоже бы не стал… Не голодает, да и зарабатывает неплохо.

* * *

В виновности учителя арифметики Тимофея Боборыкина у судебного следователя Ивана Воловцова полной уверенности не имелось. А точнее сказать, не было уверенности вовсе. Не вязалось как-то ужасное деяние, совершенное в доме приват-доцента Эмилюка на улице Жуковка, с обликом и поведением учителя арифметики Боборыкина. Речь совсем не о том, что учитель не может быть преступником… Такое тоже порой происходит, взять хотя бы недавний случай, свершившийся в одной из московских гимназий, где учитель русской словесности Венедикт Износков — мужчина сорока с лишком лет — предпринял попытку насильственного растления гимназистки выпускного класса в возрасте семнадцати лет. Что такое на него нашло, обычно спокойного и рассудительного педагога со стажем в семнадцать лет, — совершенно непонятно. Из уравновешенного преподавателя и доброго наставника он вдруг превратился в крайне возбужденного мужчину, как будто бы в него сам бес вселился! Учитель русской словесности вдруг принялся хватать гимназистку за разные интересные выпуклости, говорить базарные скабрезности и шумно сглатывать обильно выделявшуюся слюну.

Девицу от насилия спасло лишь то, что она являлась лучшей ученицей по предмету «гимнастика» и с помощью кулаков сумела отбиться от приставучего мерзкого охальника, а затем, стараясь обезопасить себя от дальнейших его посягательств и уберечь свою невинность, влезла на ближайшее дерево (не каждая барышня смогла бы это проделать) и принялась громко звать классных дам на помощь. Дело закончилось тем, что учителя словесности задержали, помурыжили малость в полицейском участке, после чего свезли в дом скорби, где ему, как оказалось, было самое место. А вот барнаульский учитель городского начального училища некто Эраст Слонимский был осужден судом на ссылку и отлучение от преподавательской деятельности за неприкрытые атеистические воззрения и антиправительственные высказывания, порочащие имя и честь глав Российской империи.

Ужасные деяния не стыковались и с самой личностью учителя арифметики Тимофея Игнатьевича Боборыкина по двум основным причинам. Он не стал (хотя и мог) скрывать, что поломанные очки, найденные на месте преступления, принадлежат ему. А ведь он мог потерять их ранее, зайдя к Эльвире Шимановой, скажем, за солью, за день или два до случившейся с ней и ее соседями трагедии. И совсем не вязалось с образом учителя арифметики земского начального училища Адмиралтейской слободы похищение годовалого ребенка, к примеру, ради продажи цыганам. Ибо следов пребывания Коли Шиманова в доме Боборыкина, даже самых малейших, выявить не удалось.

Пролить свет на трагические события, произошедшие в доме Эмилюка по улице Жуковка, могли показания Эльвиры Шимановой. Они бы разом все решили, и дело сдвинулось бы с мертвой точки. Судебный следователь Воловцов, узнав личность преступника, предпринял бы все необходимые следственные действия и с помощью полицейских надзирателей Громыхайло и Ступина вскорости, несомненно, поймал бы жестокого убивца и передал его в ведение прокуратуры и суда. А сам с чистой совестью отбыл бы в Первопрестольную (он и так здесь слишком надолго задержался) и с удовольствием передохнул бы от затянувшихся казанских передряг где-нибудь во Флоренции. Но допрашивать Шиманову было совершенно бесполезно. По предварительному врачебному заключению, Эльвира Максимовна оказалась лишена слуха и зрения, причем восстановление оных признано невозможным. Ее умственная деятельность на данный момент была сильно заторможена, и вряд ли удастся это со временем как-то существенно поправить. Учитель же по-прежнему отрицал свое участие в трагедии, случившейся в доме Эмилюка, по-жабьи пучил на допросах глаза, а однажды даже (вполне искренне) разрыдался от обиды, а может, и от собственного бессилия, когда ему предложили добровольно сознаться в убийстве несовершеннолетних сестер Оксаны и Юлии Корякиных. И следствие по сему делу — такое случается, когда не имеется ни улик, ни каких бы то ни было зацепок, — зашло в тупик. И походило на то, что возвращаться оно из этого тупика не собирается. Не имелось даже более или менее достоверных версий о том, что все же произошло в доме Эмилюка и кто в том повинен.

Однако вскоре новое обстоятельство, на первый взгляд не имеющее ничего общего с преступлением, совершенном на улице Жуковка, дало новый толчок следственным действиям, проводимым судебным следователем Воловцовым и двумя приданными ему в помощь полицейскими надзирателями Ферапонтом Громыхайло и Георгием Ступиным. И появившийся поворот еще более усилил сомнения Ивана Федоровича в причастности учителя арифметики Тимофея Боборыкина к тому, что случилось в последней декаде марта 1904 года в доме приват-доцента Адама Эмилюка в Адмиралтейской слободе по улице Жуковка…

Глава 5. Не умаляйте своих заслуг

Март закончился, а вот зима, как это нередко случается, сдаваться не собиралась и стойко держала свои позиции, завоеванные за время долгих морозов. Снег потемнел, превратился в кашу из обледенелой снежной колючей крошки, сильно затрудняющей ходьбу, но таять, похоже, не собирался. Дни стояли какие-то тягучие, серые и унылые. Настроение было тоже не ахти, под стать пасмурной погоде. Новой информации ни от Громыхайло, ни от Ступина не поступало, хотя бездельниками их назвать было бы несправедливо: они не плевали в потолок семечной шелухой, не били баклуши, а усердно и целыми днями добывали крохи сведений — настолько ничтожные, что следствию от них не было ни тепло ни холодно.

Необходимо было как-то сдвигать застрявшее разыскное дело с мертвой точки, и Иван Федорович направил свои стопы на улицу Воскресенскую. Это была главная улица города, где находились разного рода государственные учреждения, включая Казанское городское полицейское управление, расположенное на стыке улицы Воскресенской с улицей Поперечно-Воскресенской.

Судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов, направляясь в полицейское управление, желал видеть казанского полицеймейстера Павла Борисовича Панфилова. Полицеймейстер состоял в чине коллежского советника, то есть равном чину Воловцова, да и отношения у них с самого начала знакомства сложились вполне деловые и доброжелательные. А свидеться Иван Федорович с Павлом Борисовичем собирался для того, чтобы испросить у главного полицейского города помощь. Конечно, судебный следователь по