Тайна кровавой ночи - Евгений Евгеньевич Сухов

на улице Ново-Горшечной, городовой и привел подозрительную девицу в расстегнутом пальто из аглицкой шерсти, надеясь, что нахождение в полицейском участке облагоразумит дерзкую гражданку и умерит ее негативный пыл. Однако нахождение в полицейском учреждении отнюдь не смутило неряшливую и нахальную девицу, не собиравшуюся вести себя рассудительно. Наоборот, придало ее действиям дополнительное побуждение!

Едва переступив порог полицейской конторы, эта оторва принялась кричать и возмущаться якобы необоснованным задержанием, ведя себя все наглее и дерзостнее. Стороннему наблюдателю могло показаться, что полицейские, вместо того чтобы отрезвляюще воздействовать на горлопанку, лишь раззадоривают ее, подталкивая к вызывающему поведению.

На вопросы, обращенные к ней, девица отвечала с вызовом, нахраписто, порой с явной враждебностью, за которой мог прятаться страх перед стражами правопорядка или прескверный склочный характер. Казалось, еще мгновение — и она совсем обезумеет!

Околоточный надзиратель, Станислав Георгиевич Баранников, человек редкого терпения, сам решил допросить бесноватую девицу:

— Приведите мне эту вашу… Возмутительницу спокойствия. — И когда неизвестную привели в кабинет начальника, он произнес успокаивающим тоном: — Давайте начнем все сначала. Хочу вас предупредить: если вы снова начнете кричать и выражаться в адрес полицейских, так я вас тотчас посажу в камеру к бродягам, и вы просидите там до утра, пока совсем не успокоитесь. А что они с вами там сделают… меня совершенно не интересует. Вы хорошо меня поняли?

Что-то во взгляде дамочки поменялось. Этот высокий полицейский чин совсем не был похож на тех, что пытались поговорить с ней ранее, и сделает именно так, как и обещал.

— Да.

— Вот и прекрасно. Кажется, мы поняли друг друга. А теперь ответьте мне, как вас зовут и откуда вы? — Повернувшись к писарю, уже занявшему свое место, напомнил: — Ни слова не пропускай.

— Слушаюсь, господин околоточный надзиратель.

— Я Марфа Никаноровна Хорькова. Мещанка со Старо-Горшечной, — покорно объявила девица.

— А теперь следующий вопрос… Где ребенок, с которым вы входили в Александровский сад?

Лицо задержанной переменилось, в какой-то момент показалось, что она сейчас вскочит со стула и примется кричать, но, натолкнувшись на стальные глаза околоточного надзирателя и вспомнив о его предупреждении, громко заговорила:

— Ребенка у меня нет, что хотите со мной делайте! Хоть на куски меня режьте, немилосердные! Баба я одинокая, беззащитная, мужем брошенная, а потому совсем бездетная! И ухажеров у меня нет! И не предвидится! А если и было что… Так пять лет назад! Я уж и лица его даже не помню.

— Вы хотите сказать, что городовой ввел всех нас в заблуждение? — строго посмотрел он на Марфу Никаноровну.

— Не знаю, куда он вас повел, но этот ваш городовой привел меня сюда и стал говорить, чтобы я сказала, куда ребеночка подевала. А ему все это привиделось! А то и вовсе соврал!

— И для чего ему нужно было… лукавить?

— Знамо для чего! Чтобы заслужить похвалу от начальства! — без обиняков заявила Марфа Никаноровна. — Старается показать свое рвение, чтобы повышение по службе было.

— Не похоже на него, а потом он всего-то второй день на службе. Повышение ему еще не полагается. А куда вы так торопились?

— У меня тетка на Марусовке живет. Навестить ее хотела. Уж больно она плоха стала, того и гляди, помрет!

— Значит, вы так торопились ее утешить, что даже свое пальтишко не застегнули? — усмехнулся начальник полицейского участка.

— А кто сказал, что я торопилась? Шла себе, никуда не спешила, и пальто было застегнуто, а ваш полицейский как увидел меня, как набросился, как стал мне руки выворачивать да пальтишко мое расстегивать! Может, того… сильничать хотел! Я ему говорю, что же ты, ирод такой, на бедную женщину напал, как тебе не стыдно! Разбойник ты эдакий! Что же такого плохого я тебе сделала? А он мне отвечает, ну, если ты не хочешь, сейчас я тебя в полицейский участок отведу, вот там и поговорим! — И продолжила дальше с заметным укором: — Видно, он у вас дурной какой-то. Вы бы, господин полицейский, меры к нему какие-то применили, а то ведь так и до худого может дойти. Возьмет да стрельнет из своего револьвера! Я-то думала, там, где городовые, там порядок, а оно вон что получается! Гляньте на мои руки, — задрала дамочка рукава своей блузки, обнажая предплечье. — Это он мне таких синяков наставил. Как же я на людях теперь покажусь!.. Вы думаете, управы на вас нет?! — Голос девицы неожиданно окреп. — Я самому полицеймейстеру жаловаться буду! Найдет он на вас управу! — погрозила она пальцем.

Неожиданно околоточный надзиратель улыбнулся:

— Вижу, что вы девушка… так сказать, очень необычная. С характером. И покричать умеете и соврете так, что даже в полиции могут поверить. А еще и жаловаться вот надумали. — Посмотрев на городового, стоявшего в дверях, приказал: — Гони к черту эту сварливую бабу! У меня от нее голова разболелась! — И, отвечая на его немой вопрос, добавил: — Да не смотри ты на меня истуканом… А что прикажете мне делать, коли нет никаких оснований к дальнейшему задержанию? Мы же не какая-то там шантрапа с большой дороги, все по закону должны делать!

— Господин околоточный надзиратель, так обзывала она нас всяко, приструнить бы ее как-то. А потом, темнит она чего-то.

— Ты мне предлагаешь на каторгу ее определить за то, что она вас по матушке покрыла? Ну дуреха она, что с нее взять, полоумной! — И добавил уже миролюбиво: — Если что, никуда она от нас не денется. Как ее величают и где она проживает, мы знаем.

После того как Хорькову выставили за дверь, околоточный надзиратель вздохнул с явным облегчением, а потом вдруг неожиданно предположил:

— А что, если и в самом деле Глызину привиделось? Человек он молодой, опыта никакого. Конечно, хочет как-то себя проявить, вот и перестарался, — посмотрел он на своего заместителя.

Помощник околоточного надзирателя, бравый высоченный дядька с пышными усами, высказал сомнение:

— Разных приходилось людишек видеть, есть такие, что за грош соврут, но Глызин не из тех.

— Ладно, это я так сказал. Зови его, еще раз хочу с ним потолковать.

Вошел городовой Глызин. Тощий, худой. Он был полной противоположностью околоточному надзирателю, мужчине уже немолодому, невысокого роста, с заметным брюшком и с усталым изможденным морщинистым лицом.

— Садись давай, — указал околоточный надзиратель на стул и, когда Глызин присел, неодобрительно покачал головой: — Ну и наворотил ты дел! Как это ты вдруг ее сцапал?

— Господин околоточный надзиратель, подозрительной показалась, как же так с дитем можно…

— Ладно, — отмахнулся околоточный надзиратель, — это я тебе не в упрек. Ты даже где-то молодец. Ориентировка на мужчину была, а ты вот