Тайна кровавой ночи - Евгений Евгеньевич Сухов

и женщину заподозрил, заприметил, что она неправильно ребенка держит. И даже умудрился ее в полицейский участок приволочь… Вижу, что толк из тебя будет. — Потом поинтересовался несколько строже: — Значит, говоришь, у нее действительно ребенок был?

— Да был у нее ребенок, на руках она его держала, — словно бы оправдывался городовой Глызин. — Видел я! В Александровский сад она вошла с ребенком на руках, а вот вышла без него и вся такая запыхавшаяся, будто бы бежала от кого. Говорю же: я все это видел собственными глазами! Наверняка бросила она дитя где-то там в саду. А может, и в сугроб зарыла. С такой-то ведь станется… Вы бы мне разрешили Александровский сад осмотреть, может, он там и лежит, бедненький… Замерз уже!

— Хорошо, так и быть. Ну, златоуст, уговорил-таки… Возьми с собой Мурзина, Абрамова и Еремеева, иди в Александровский сад и обыщите там каждый закоулок. И еще вот что… без ребенка не возвращайтесь!

— Рад стараться, ваше высокоблагородие.

* * *

Прежде на месте Александровского сада стояла усадьба помещика Ворожцова (место зеленое, находилось в центре Казани неподалеку от Рыбнорядской площади, между Марусовским и Ново-Горшечным буграми), человека немилосердного, славящегося деспотичным характером. Он наказывал своих крестьян за малейшие провинности, а некоторых и вовсе порол до смерти, после чего их изуродованные тела закапывал прямиком близ ограды на своей земле безо всякого отпевания. Его единственный сын, не желая мириться со злодеяниями отца, решил донести на него властям, однако был перехвачен родителем и разделил трагическую судьбу сгинувших крестьян — его закопали в ту же яму, где лежали убиенные крепостные.

Жена помещика Ворожцова ушла после смерти сына в Успенский Зилантов женский монастырь, в котором прожила еще с десяток лет. А сам помещик после убийства отрока прожил совсем недолго — его усадьбу в 1848 году подпалили, в ней он и сгорел, будучи мертвецки пьяным.

После смерти всей семьи земля перешла помещику Износкову, — дальнему родственнику Ворожцова. Землю, где был закопан не один десяток людей, он посчитал проклятой, а потому передал ее городским властям, которые решили благоустроить ее под общественное место отдыха. Строить начали не сразу, долгое время «нехорошее место» оставалось в запустении, зарастало кустами и сорными травами — поговаривали, что по нему ходят призраки (души убиенных и непохороненных людей). А затем, когда людская память о страшных событиях, произошедших на этой земле, стала понемногу стираться, в честь государя императора Александра Второго заложили сад и стали наводить порядок: построили летний театр, с десяток удобных беседок, эстраду, кафе. И вскоре сад стал популярным местом для прогулок.

Городовой Глызин вместе с подручными вошли в Александровский сад и, посматривая по сторонам, потопали по мокрой тропе, по которой должна была идти девица Хорькова.

В марте Александровский сад оставался еще наполовину зимним. Снег лежал неровными пластами — в тени аллей серый и слежавшийся, на пригорках уже подтаявший, с темными проталинами. Деревья, оголенные и потемневшие от сырости, с черными длинными ветками, растопыренными во все стороны. Аллеи оставались раскисшими, местами в колеях стояла взмученная вода, и редкие прохожие ступали осторожно, старательно выбирая сухие места.

Сад выглядел притихшим. Эстрадная деревянная площадка, на которой летом играл оркестр, оставалась заснеженной. Скамьи пустовали, лишь изредка по дорожкам проходили одиночные фигуры — студент в поношенном пальто, чиновник, закутавшийся в шарф да пара городских обывателей, вышедших «на моцион», больше по привычке, чем ради удовольствия. Воздух был сырой, с привкусом тающего снега и прошлогодней листвы. С холмов открывался хмурый вид на центральную часть города, крыши которого темнели под низким свинцовым небом. Александровский сад в эту пору выглядел строгим и неприветливым — местом не для гуляний, а скорее для тяжких раздумий и тревожных мыслей.

Два прудика с мостиками, три фонтана — один в виде веселого слоника с поднятым хоботом, почему-то никогда не работающий, уютные беседки, где можно отдохнуть и поразмышлять о превратностях судьбы, а влюбленным парочкам совершить долгожданный поцелуй. Плюс многообразие разных насаждений (в том числе яблонь, калины и рябины) и цветов, коих в иных парках Казани не сыскать, делали сад украшением города. Зимою же пройтись здесь по заснеженным тропинкам сада, среди вековых лип, дубов и кленов, своим покоем навевающих умиротворение и отдохновение души, означало попасть в сказку.

Близ тропы ребенка не обнаружили, тогда, разделившись, стали осматривать сад квадрат за квадратом, не забывая заглядывать в самые нехожие и заросшие кустами места. Опять пусто! Раскидали даже сугробы, полагая, что ребенка могли закопать в них. Вновь мимо!

Прочесали огромный сад вдоль и поперек, но отсутствовал даже намек на присутствие в Александровском саду ребенка — ни тряпочки, ни платочка, ни брошенной игрушки. Ничего!

Так что, может, и правда привиделся ребеночек молодому городовому?

* * *

Сведения, связанные с исчезновением годовалого ребенка Коли Шиманова, судебный следователь Воловцов получал прямо из первых рук. Вопрос о ребенке находился теперь в числе первостатейных. Оба его помощника — Ферапонт Громыхайло и Георгий Ступин — занимались исключительно поисками дитя. Иван Федорович продолжал верить, что Коля Шиманов и по сей день жив. Иначе зачем было его уносить из дома? Проще было оставить его на месте преступления. Все равно никому и ничего не сумел бы сказать… По крайней мере, очень хотелось верить, что малец жив и вскорости отыщется. Громыхайло и Ступин, высунув язык, усердными саврасками рыскали по всем местам, где только возможно. Разговаривали с городовыми, информаторами, простыми людьми, встреченными на улицах. Никто годовалого ребенка в руках тридцатилетнего мужчины не видел. А если и видел, все это было не то, что искали полицейские надзиратели.

— Может, в доме или на какой квартире его ховают? — высказывал вполне логичное предположение Ферапонт Громыхайло, и Иван Федорович был вынужден с ним согласиться:

— Скорее всего, так и есть…

С таким предположением согласился и Георгий Ступин.

Судебный следователь Воловцов еще дважды допрашивал учителя арифметики Тимофея Игнатьевича Боборыкина. И оба раза тот клятвенно заверял судебного следователя по особо важным делам, что несовершеннолетних девочек Корякиных Оксану и Юлию он не убивал.

Настаивал (правда, теперь не столь уверенно, как на более ранних допросах), что вечером в день, когда «все это страшно (по его словам) в том доме на Жуковке случилось», именно Зиновия Шиманова он видел с завернутым в одеяло ребенком на руках.

Иван Воловцов также упорствовал и не спешил соглашался:

— Ну как вы могли его видеть, коли он и по сей день в другом городе за пару сотен верст от Казани пребывает? — Иван Федорович об