Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

– Хоть это и не Бог знает что, – сказала она наконец с грустным вздохом, – но в нонешний век от родных детей нечего ждать многого!.. Извольте, Людмила Сергеевна! Я соглашаюсь, потому что на это меня вынуждает крайность, верьте – одна только моя горькая крайность! Мне надо самой о себе заботиться, чтобы на старости лет не умереть от голоду, – другие ведь не позаботятся!

Вексель был написан – и молчание Ольги Романовны куплено.

XI. День судный

Зала заседания суда была полна публикою, которая наполняла и коридоры, и лестницы и толпилась у подъезда; все это стремилось попасть какими ни на есть судьбами туда, где должен был разыграться самый интересный эпизод юридической драмы. Интерес к «Вельтищевскому делу», муссированный газетами и городскими толками, возрос до величайшей степени. Платон Васильевич и Ирина решительно сделались героями дня. Не было той гостиной, не было того уголка в городе, где бы не повторялись их имена, где не говорилось бы о «Вельтищевском деле».

– Суд идет! – громко возгласил судебный пристав, входя в залу заседания.

Публика, с глухим шумом, всегда сопровождающим одновременное движение людской массы, поднялась со скамеек.

Члены суда заняли свои места на возвышении, за красным столом, где стояло золоченое зерцало; адвокаты разместились в обычных, отводимых для них помещениях; стенографы насторожили уши. Все приготовилось к одной из самых интересных минут, какою, по справедливости, может быть названо первое появление виновников дела перед лицом суда и публики. Но более всех блистал и красовался на адвокатском месте защитник Вельтищева, знаменитый барон фон Шнитцли, который, казалось, всем своим лицом и фигурой своею выражал незыблемую уверенность в правоте своего клиента и как бы заранее уже предвкушал свое победоносное торжество. Защитником Ирины был назначен судом какой-то шилообразный господин, который отличался своею ничтожностью, бездарностью и либерализмом цемшевского пошиба. Он был косвенно рекомендован бароном фон Шнитцли.

– Введите подсудимых! – распорядился председательствующий. И через минуту Вельтищев и Ирина, окруженные жандармами, были введены приставом на скамью обвиняемых. Платон Васильевич был во фраке, а на Ирине изящно драпировалось длинными, ниспадающими складками черное суконное платье. Лорнеты, бинокли и сотни взоров одновременно направились на группу этих двух лиц. Каждый из присутствовавших хотел прочесть на их физиономиях выражение того внутреннего чувства, которое волновало их в эту минуту.

Лица обоих были бледны, но спокойны, с тою лишь разницею, что в спокойствии Ирины сказывалась убежденность в своей виновности, ожидание обвинения и покорная надежда на достодолжную кару; в лице же Платона присутствовала какая-то равнодушная апатия; он как будто вовсе даже не интересовался ходом предстоящего дела, и, в то время как взор Ирины устремлялся исключительно на лица заседавших за судейским столом, глаза Платона лениво блуждали по рядам публики, словно бы отыскивая в среде ее своих знакомых.

После обыкновенной процедуры выбора присяжных, их отвода и прочее подсудимым были предложены обычно-формальные вопросы о летах и звании, а затем началось чтение обвинительного акта.

– Подсудимая! Признаете ли вы себя виновной? – обратился председательствующий к Ирине по окончании чтения.

– Признаю! – было с ее стороны твердым, сознательным и спокойным ответом.

Но на тот же вопрос, предложенный Вельтищеву, он отвечал отрицательно, и его «нет» было сказано столь же твердо, сознательно и спокойно, как и «да» Ирины.

Начался допрос свидетелей.

Первым был спрошен врач, постоянно лечивший покойного Максима Григорьевича, который показал, что когда был призван к своему пациенту, то нашел его уже мертвым и дал тогда свое заключение для предъявления в полицию, что смерть последовала от нервного удара, ибо покойный, работая чрезвычайно много и усердно, был в последние годы своей жизни постоянно подвержен головным болям и нервному расстройству. При том же мнении врач остается и в настоящую минуту. Что же касается до отравления, то в то время такого подозрения и в голову никому не приходило.

Затем предстал один из самых крупных тузов бывшей откупной колоды – отставной прапорщик Картонаки.

– Вы знавали покойного Максима Вельтищева? – спросил его председатель.

– Очень близко; я имел с ним постоянные дела, – отвечал свидетель.

– Какого рода был это человек? Что вы можете сказать о его характере?

– Человек очень предприимчивый, но в высшей степени осторожный, осмотрительный и в расчетах своих был чрезвычайно аккуратен и честен.

– Какое отношение имел он к капиталам подсудимого?

– Насколько нам было всегда известно, – отвечал, подумав, Картонаки, – покойник считал Платона Васильевича в числе своих постоянных компаньонов и вел его дела, по крайней мере – наиболее крупные.

– Каковы были их взаимные отношения?

– Самые близкие и родственные. Впрочем, Платон Васильевич был ближайшим родственником покойного, который очень любил его и относился к нему всегда, можно сказать, с самым отеческим чувством. Точно так же и в Платоне Васильевиче я всегда видел одну только почтительность, уважение и любовь к покойнику. Они были очень близки между собою.

– В каких отношениях находился покойный к своей жене, и вообще расскажите нам, насколько вам это известно, каков он был в своем домашнем быту?

Картонаки сообразился мысленно с предложенным ему вопросом и ответил с полною искренностью.

– Он был самым верным и любящим мужем, – сказал он, – и, насколько могу судить, супруга его постоянно отвечала ему полною взаимностию; по крайней мере, никакая молва, никакая глухая сплетня никогда не касалась ее имени. Все мы, друзья и хорошие знакомые покойника, постоянно смотрели на его брак как на счастливое и примерное супружество. Нам всегда казалось, что эта чета очень любит друг друга. Притом же покойник вел очень скромный род жизни, имел очень ограниченный круг избранных знакомых, все людей солидных и большею частию семейных, состоятельных и с положением в свете. Он избегал бесцельных светских знакомств, и, сколько помню, мне никогда не приходилось встречать в его доме светских молодых людей и молодых женщин.

– Он никогда не высказывал, хотя бы в косвенных намеках, каких-нибудь жалоб и неудовольствия на свою семейную обстановку?

– Никогда! – горячо заявил Картонаки. – Никогда! Иногда только печалился, что Бог не дает ему прямого потомства, но к супруге своей, и в глаза и за глаза, относился всегда с уважением и любовью. Да, впрочем, то, что он любил ее, уже достаточно видно из его духовного завещания: ведь он сделал ее наследницей тех капиталов, которые никогда не были пускаемы ни в какие обороты и составляли его неприкосновенную собственность. Он копил их нарочно с этою целью; это одно уже показывает, насколько он всегда о ней заботился.

– Вы говорите, что супруга его всегда платила ему полною взаимностью?

– Да, насколько мы, посторонние люди, могли это знать и видеть.

– Но не замечали ли вы чего-нибудь особенного в