Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

Эксперты и член суда значительно переглянулись между собою.

– Вам будет назначен защитник судом, – объявили ей.

– Я не приму его! – с твердостью возразила Ирина.

– Но этого требует закон.

– Я не приму его! – повторила она. – И не думаю, чтобы человеку насильно можно было навязывать защиту, если он сам вовсе не хочет ее!

После этого объяснения ее оставили в покое и вскоре опять перевели в тюремное заключение.

* * *

В публике не замедлили распространиться самые разнообразные и противоречивые слухи о «Вельтищевском деле». Первые неясные толки были подхвачены маленькою прессой, затем более обстоятельные сведения перешли на столбцы солидных органов. Одна только Цемшева газета иезуитски молчала до времени о своем друге и сотруднике, дабы быть готовою на всякий случай или горячо поддержать его, или же бросить в него самый тяжкий камень, что совершенно в духе и характере этой жидовско-добросовестной газеты. Публика комментировала по-своему журнальные слухи, дополняя их новыми сведениями, которые иногда были основаны на более или менее верных данных, а чаще всего составляли продукт чьей-нибудь богатой и досужей фантазии. Но так или иначе, все это в совокупности способствовало возбуждению постоянного и громадного интереса в обществе к «Вельтищевскому делу».

X. Покупка и продажа молчания

В самый разгар этих общественных толков, когда Людмила вместе с бароном Шнитцли были наиболее заняты благоприятным для них направлением дела, ей доложили однажды, что к ней приехала ее матушка. Весть об этом неожиданном визите кольнула в сердце и неприятно покоробила Людмилу. Она еще колебалась в нерешительности – принять ли свою нежную маменьку или отказать ей, как в дверь вошла уже Ольга Романовна.

– Здравствуйте, Людмила Сергеевна, здравствуйте! Давно не имела счастия видеться с вами!.. Н-да-с, давненько-таки, давненько-с! – фыркая кверху нахальным носом и принужденно улыбаясь, заговорила маменька, церемонно и словно бы на пружинах подступая к дочери.

– Здравствуйте, мамаша! – ответила та настолько просто и естественно, как будто между ними никогда и ровно ничего не происходило неприятного.

– Н-да-с!.. Давненько!.. Вы в это время успели и законным браком сочетаться, без материнского благословения – нонче это, говорят, лишнее, благословенье-то, и без него, мол, проживем! Ан, выходит, не совсем-то так!.. Я думаю, на собственном примере убедились, что значит, когда без родительского благословения!.. И муженек в тюрьме, да и сами посидели!

– Что же вы это, издеваться пришли надо мной? Порадоваться нашему несчастию? – с усмешкой горького упрека сказала ей Людмила.

– Я?! Боже сохрани, мой друг! По одному только христианскому чувству!.. Как мать!.. Как мать, желала я давно уже разделить ваше горе, но не смела первая прийти… Я все думала, что ты первая вспомнишь про мать и обратишься к моему сочувствию; я все ждала, ждала, но только не дождалась!.. Ну, видно, думаю, самой идти приходится!.. Что же, пойду, авось-либо не выгонят!

– А, полноте, мамаша! Будто вы и в самом деле мне сочувствуете!.. К чему пустые слова говорить!

– Для тебя пустые, а для меня нет!.. Но если в нонешний век дочерям материнская любовь и сочувствие выеденного яйца не стоят, так я пришла из сочувствия к зятю… Он всегда был ко мне так почтителен, всегда так любил и уважал, всегда такую дружбу питал ко мне, что у меня теперь за него, голубчика, все сердце изныло!.. Я только желала знать, что с ним, и в каком положение его дело, и здоров ли он?

– Здоров и спокоен, а дело пока в прекрасном положении, – коротко и суховато сообщила Людмила.

– Да?! – радостно осклабилась матушка. – Ну, слава тебе, Господи!.. Я уж и к Спасителю ездила, и у Всех Скорбящих Радости два молебна за него служила! Лишняя слеза перед Богом иногда тоже много, мой друг, значит… Да и Платон Васильевич тоже со временем увидит, что я к нему как в счастии, так и в горести не на словах одних расположение питаю… Он почувствует, как у меня о нем сердце болело!.. Но расскажи же мне, друг мой, про дело! – с выражением живейшего участия обратилась она к дочери.

– Да что же про дело? Я уже вам сказала, что оно в прекрасном положении! – нехотя отговорилась Людмила.

– Хм… да так ли, друг мой, так ли?.. – сомнительно закачала головою экс-балерина. – Я в «Листке» читала, что, напротив, Платону угрожает несомненное осуждение.

– Осуждение не может угрожать там, где нет ровно никаких доказательств! – с плохо скрытым неудовольствием отчеканила Людмила.

– Ну как же это нет! Да ведь деньги-то были же украдены? И притом украли-то их как раз в самый день смерти?

– Кто же это видел и кто это знает? – уже с явной досадой нахмурилась Людмила.

– Как кто?! Да хоть я, например… Разве не ты сама в ту же ночь привезла их ко мне и передала своими собственными руками?.. Разве этого, мой друг, не было?

– Ну так что же? – отвернувшись от нее, проговорила Людмила.

– Да ничего. Я только к тому, что ты говоришь, будто нет никаких фактов и доказательств; а разве это не факт и не доказательство?

– А, так вот оно что!.. Ну, признаюсь, я не думала, что вы пойдете в суд и станете доказывать!

– Я?! Чтобы я, и вдруг по собственной своей воле, да сохрани меня Боже! Я – никогда!.. Я только так, к слову это сказала. Сама я никогда не пойду уличать; но если – чего не дай Бог, конечно, – меня притянут к делу и заставят свидетельствовать, я, как христианка, покажу по совести, потому что я ведь святую присягу перед этим принимать должна – торжественную, друг мой, присягу! Это для вас, нигилистов, присяга не имеет значения, а я еще не так воспитана!

– И потому пойдете свидетельствовать против дочери и зятя?

– Друг мой, я уже сказала, что сама не пойду; но если меня притянут, и притом под присягою… Ах, мой ангел, надо ведь и о смертном часе своем подумать… Вы – люди еще молодые и богатые, так вам оно, пожалуй что, и ничего, а я ведь уже свое отжила, и притом человек я бедный, и позаботиться обо мне некому, да и надеяться не на что!.. Вы вон с муженьком богачи, миллионеры, а я, даром что родная мать тебе, а чуть не без башмаков хожу, и старость моя ничем не обеспечена!.. – запела маменька в грустно-минорном тоне. – А в нонешний век на родных-то деток плоха надежда?.. – говорила она со вздохом. – Да я и не надеюсь… Мне от вас ничего не нужно! Не бойтесь: не попрошу! А самим вам, конечно, где же догадаться, что мать в дырявых