Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

У Людмилы, при первом же сообщении об отъезде, мелькнула мысль – непременно добиться свидания с Платоном, чтобы сообщить ему результат вчерашнего своего объяснения; поэтому она теперь и ухватилась с такой настойчивостью за необходимость этого свиданья. Жаночка хотя и очень желал бы причинить ей даже и в этом отношении какую-нибудь мелкую неприятность, но ничего не нашел возразить против совершенно законных доводов Людмилы и потому нехотя должен был дать ей свое согласие.

– Хорошо-с, но не иначе как в моем присутствии, сударыня, и с тем, чтобы о деле не было сказано ни полслова, – сухо кивнул он ей головою и приказал привести Вельтищева.

– Ты знаешь, что Ирина совершенно голословно обвинила и себя вместе с тобою, – громко и выразительно заговорила Людмила, едва лишь Платон Васильевич успел войти в комнату.

– Сударыня! – быстро и строго перебил ее Вантрик.

– И мы всею этой нелепостью обязаны только ей! – не слушая Вантрика, докончила она мужу.

– Да? – тоном спокойного удивления ответил он Людмиле.

– Сударыня, если вы скажете о деле еще хоть одно слово, я должен буду сию же минуту прекратить ваше свидание и составлю протокол об этом! – пригрозил Жаночка.

Но угроза эта была уже позднею.

– Я никак не думала, чтобы слова мои могли относиться к делу, – с невинною улыбкой возразила Людмила. – Впрочем, если вы это находите, я охотно извиняюсь и более не скажу ни полслова!

Да более ей и нечего было распространяться. Она успела сказать все, что было нужно, и теперь успокоилась еще более, так как при первом же взгляде, брошенном на мужа, ясно увидела, что он спокоен вполне, и это послужило ей верным признаком того, что он не сказал на допросе ничего лишнего, ничего щекотливого или компрометантного, что он не изменил своему самообладанию и остался верен роли вполне правого и невинного человека. Дальнейший разговор шел уже исключительно о разных домашних распоряжениях, так что Жаночка, при всем желании, не мог ровно ни к чему придраться.

– Ну, теперь простимся, друг мой! – сказала она, когда все распоряжения были сделаны, и протянула Вельтищеву руку. – Главное, будь спокоен, как я!.. Нам бояться нечего!.. Будем надеяться на Бога и нашу правоту! Прощай же!

За этим последовало крепкое, выразительное и как нельзя более понятное обоим пожатие руки, и они расстались.

* * *

В пятом часу пополудни у подъезда уже стояли запряженные тройки. Людмила села в свою карету, а рядом с нею, по предложению Жаночки, поместился жандармский офицер; Вельтищева усадили на телегу между двумя жандармами, которые должны были конвоировать его до Петербурга; Жаночка поместился на другой тройке, а земская полиция на остальных – и звенящий поезд двинулся со двора, сопровождаемый безмолвным удивлением несколько смущенных крестьян и дворовых.

IX. В ожидании суда

Ирина была арестована и подверглась своему заточению даже с радостью. В лишении свободы она видела уже начало искупления. Проводя целые дни в замкнутом одиночестве, она посвящала их молитве и Евангелию и имела достаточно времени, чтобы на досуге обдумать свое положение. Но решение, принятое ею в ночь, которую она провела между ужасом и молитвой в кабинете своего мужа, осталось для нее неизменным. Она не боялась кары, она ждала и страстно желала ее, потому что сознание своего греха все более и более тяготило ее. Душа алкала искупления. Теперь она не хотела даже мстить Вельтищеву и порою, умягченная в своем сердце, настроенном столь религиозно, даже посылала себе жестокие упреки за то, что в первые минуты не сумела обуздать своей страсти, поддалась желанию мстить и принесла обвинение вместе со своею и на его голову. «Лучше было бы принять все на себя и одной, одной безраздельно понести всю кару, – думалось ей в эти минуты. – Чем тяжелее кара, тем больше искупление!»

Но сделанного уже не воротишь. Да и как она могла бы обвинить одну себя, раз решившись говорить только правду и этою правдой положить начало покаянию?

Она бы запуталась в противоречиях, в недомолвках, пришлось бы прибегать к разным хитросплетениям и лгать – опять лгать! А с ложью не могла более мириться душа Ирины. Таким образом, тайна Вельтищева невольно всплывала наверх, выносимая тем началом истины, которое лежало в искреннем покаянии Ирины. Теперь она сделалась к нему не только равнодушна, но в христианском чувстве своем даже жалела его, болела о нем душою и, упрекая себя в его несчастии, намеревалась употребить на суде все от нее зависящее, чтобы, не искажая истины, облегчить его участь. Словно бы огненными письменами запечатлевались в ее сердце слова: «возлюбите враги ваша»; она сознавала всю великость этого христианского завета и, раз отдавшись полному покаянию, не желала более никому и никогда зла на свете. В этом-то чувстве и лежало начало ее упреков самой себе за судьбу Вельтищева и Людмилы. Но рядом с этими упреками не умолкала в ней и жажда возмездия себе за свое преступление; эта жажда искупительной кары сильнее всех остальных чувств проявлялась в ее душе – и Ирина с покорностию и смирением ждала своего приговора, молясь только о том, чтобы приговор этот был жесточе, беспощаднее для нее самой и как можно легче для ее сообщника. В безграничной вере своей, всю силу которой восприяла только в своем заточении, она надеялась, что высшее милосердие услышит ее первую, самую пламенную и самую чистую молитву.

Между тем чета Вельтищевых тоже была посажена. Впрочем, заточение Людмилы было весьма непродолжительно, так как прокурорский надзор освободил ее из-под ареста по недостатку каких бы то ни было законных улик относительно ее участия в преступлении. С мужем она не могла видеться: к нему никого не допускали; но тем энергичнее принялась хлопотать Людмила в его пользу. Она обратилась к фон Шнитцли с просьбой взять на себя защиту ее мужа – непримиримый Гамбетта обещал ей употребить весь свой талант, чтобы блистательно доказать невинность Платона Васильевича.

– Этого требует не только правда, не только дружба моя к нему, – говорил ей Гамбетта, – но и порядочность того литературного, дорогого кружка, к которому мы принадлежим с вашим мужем.

Фон Шнитцли вместе с Людмилой возбудили вопрос о сомнительном состоянии умственных способностей и рассудка Ирины Вельтищевой. Самый факт ее самообвинения был столь редкостен и оригинален, что на заявление знаменитого адвоката было обращено серьезное внимание и Ирина была подвергнута испытанию. Ее перевели в клиническое отделение душевных болезней.

Когда дело подходило уже к концу, ей через одного из членов суда и в присутствии экспертов было предложено избрать себе защитника.

– Как! Защищаться?! – воскликнула Ирина. – Я не хочу никакой защиты! Мне нужна не