Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

– Не более как то, что документы эти имеют свое, и притом немалое, значение по настоящему делу, и потому им нужно было исчезнуть, а для этого было пущено в ход все, не исключая даже и тех жертв, которые принесла мне ваша добродетель.

– Господин Вантрик! – гордо подняв голову, остановила его Людмила.

– Таково мое внутреннее убеждение! – со вздохом и язвительной улыбочкой пожал плечами Жаночка.

– Можете оставаться при ваших внутренних убеждениях сколько вам угодно: ваше внутреннее убеждение еще не есть доказанный юридический факт, и потому не смейте оскорблять меня подобными предположениями!

– Я не оскорбляю! Я только говорю, что, по внутреннему моему убеждению, теперь я вижу и понимаю, почему этим документам нужно было исчезнуть.

– В таком случае постарайтесь отыскать их! – не без иронии предложила ему Людмила.

– Увы! Старания мои были сегодня безуспешными!.. Не поможете ли в этом вы мне, Людмила Сергеевна?

– Могу помочь одним только добрым советом: оставьте в стороне свои внутренние убеждения и действуйте так, как предписывает следователю закон; или же оставьте следствие и присоединяйтесь к обвинению; тогда, по крайней мере, публика услышит ваш пикантный рассказ о том, как вы, будучи следователем по делу политического преступника, вступили в связь с его женою… одним словом, все, что относится до этих документов и до вашего внутреннего убеждения. Могу заранее обещать нам большой интерес и в публике, и в вашем начальстве, которое увидит, какого прекрасного чиновника имеет в вашем лице.

– Я этого не сделаю! – с жаром благородного негодования воскликнул Жаночка, очень хорошо понявший подкладку последних слов. – Я этого не сделаю! Не в моих правилах компрометировать имя женщины, какова бы она ни была!

– В таком случае не можете и мне высказывать ваших «внутренних убеждений», – поклонилась ему Людмила. – Я не возьму на себя труд оспаривать их, – продолжала она, – и если они у вас есть, то постарайтесь на основании их раскрыть небывалое преступление!.. Но, если не ошибаюсь, суд принимает в соображение не внутреннее убеждение следователя, а только факты, которые им раскрыты. Постарайтесь же доставить суду факты, господин Вантрик!

– Надо отдать вам полную справедливость: вы неуязвимы! – с внутренней досадой, при сознании полной своей неудачи, заметил Жаночка, подымаясь с места. – Но я воспользуюсь вашим добрым советом, – продолжал он, – и действительно постараюсь доставить суду факты!

– От всей души желаю, чтобы старания ваши увенчались полным успехом, – иронически поклонилась ему m-me Вельтищева.

Объяснение было кончено, но герои его разошлись далеко не с одинаковыми чувствами. Жаночка был зол на неудачу и Людмилу, потому что страдало его самолюбие, задетое за живое ее высокомерным тоном и иронией; ему хотелось бы теперь нравственно раздавить, уничтожить эту женщину и тем отомстить ей за настоящее и за прошлое, за ту последнюю сцену, которую он должен был вынести в ее квартире в присутствии Вельтищева; он чувствовал, что и тогда, и теперь остается постоянно в дураках перед нею и что он бессилен дать ей чувствительные доказательства противного. Будучи внутренно убежден, что преступление действительно было совершено, он все-таки не мог доказать хотя бы даже вероятность его, потому что не идти же ему, в самом деле, рассказывать перед судом историю пропажи документов из «дела», так как от этого могли бы сильно пострадать его репутация и служебная карьера, которою более всего дорожил чиновничьи-щепетильный Жаночка. Он мог теперь мстить Людмиле только разными прижимками и стеснениями ее личной свободы – и решился делать это с особенным удовольствием: «Вот же, мол, тебе! Не мытьем, так катаньем!»

Что же касается Людмилы, то после объяснения с Вантриком она вышла из диванной далеко спокойнее, чем за полчаса, когда входила в эту комнату для допроса. Она успела добиться, что ей было нужно. Она знала теперь, что преступление раскрыто Ириной, которая голословно обвиняет себя и Платона, и что Вантрик, из боязни за собственную шкуру, промолчит о пропаже документов. При отсутствии всяких других улик этого было совершенно достаточно для спокойствия Людмилы, которую заботила теперь одна лишь мысль: какими бы судьбами передать все это для сведения своему мужу, чтобы успокоить и его, рассеять в нем то чувство томительной неизвестности, в каком, по мнению ее, он должен был находиться.

Писать ему, казалось ей, небезопасно: записка могла бы быть перехвачена, и тогда явится довольно значительная улика. Да и дойдет ли еще записка по назначению, если в его кабинете постоянно стоит на карауле или жандарм, или тысяцкий? Подкупить их? Но это довольно трудно и было бы возможно только при содействии вполне верного, преданного и очень ловкого человека, а такового не было теперь при Людмиле, которая и сама испытывала всю тяжесть ареста, да и подкуп может быть обнаружен. А для Людмилы было в высшей степени важно ничем не скомпрометировать себя или мужа во всем этом деле.

VIII. Нужное слово сказано

На другой день Вантрик объявил ей, чтобы она готовилась к отъезду.

– Куда же мы поедем? – спросила она.

– В Петербург, сударыня.

– И как скоро это будет?

– Нынче же днем, часа в четыре.

– Сегодня! – воскликнула Людмила. – Но Боже мой, разве есть возможность изготовиться к отъезду так неожиданно, в несколько часов?! Помилуйте!

– Времени слишком достаточно, и тем более что вы должны ограничиться лишь самыми необходимыми в дороге вещами: смена платья да две-три смены белья, и только.

– Как! Вы даже берете на себя предписывать мне условия моего гардероба?! Не слишком ли уж это, господин следователь?

– Отнюдь не слишком, сударыня, потому что вы не по своей охоте поедете: вас повезут. До железной дороги, впрочем, можете воспользоваться вашим экипажем, но далее вы поедете за казенный счет, а в Петербурге, надо надеяться, вас ожидает тоже казенное платье, поэтому избыток в гардеробе совершенно излишен.

– Мой муж тоже поедет? – раздумчиво спросила Людмила.

– Ваш супруг? О, всенепременнейше! Но вы поедете не вместе.

– Я должна с ним видеться, господин следователь.

– Извините, я нахожу, что это совершенно излишне.

– Как!.. Вы мне не можете запретить этого! – горячо и настойчиво вступилась за себя Людмила. – У нас здесь остается хозяйство, целый дом, дела – нам надо распорядиться всем этим! Ведь так же невозможно покинуть дом на произвол судьбы! Хотя меня и ждет, по вашим словам, «казенное платье», но из этого еще не следует, чтобы мы с мужем не имели права сделать наши распоряжения, пока от нас не отнято наше имущество! Такое насилие не может быть оправдано никакими следовательскими соображениями, и никакой закон не допустит такого произвола! И наконец, ведь я буду видеться с мужем в вашем присутствии, значит вам нечего