Ривермен. Как Тед Банди и я охотились на Убийцу с Грин-Ривер [litres] - Роберт Кеппел

– Он республиканец. И можете представить, что он сказал: казнь не отменят ни при каких обстоятельствах. Так что наши правоохранители ждут моего ответа, – сказал я.

К нам приближался охранник, и Тед попросил его дать еще немного времени.

– Мы обсуждали, – продолжил я, – что один случай вы разобрали подробно.

– Ну да.

– И хотя есть кое-что, о чем вам трудно говорить, реальность такова: как только речь заходит о чем-то другом, вы снова переходите к Колорадо, – повысил я голос.

– Нет, – попытался оправдаться Тед.

– Тогда почему вы тянете время, вместо того чтобы говорить со мной? – твердо спросил я.

– Это не так, – запинаясь, солгал Тед. – Говорю вам, это не так, я не отношусь к вам – и не стал бы относиться – как-то иначе. И я не держу вас в заложниках, Боб.

Я ответил коротко, намекая, что ему стоило начать с другого конца:

– Судя по тому, что вы объясняли последние два часа, нам, возможно, стоит начать с вашей истории сначала. Тогда мы дойдем до семьдесят четвертого, семьдесят пятого годов, а ваша задача – показать, как и почему происходили эти вещи и какие признаки могут увидеть окружающие, когда чья-то жизнь идет под откос. Это важно для общества – иногда важнее полицейской работы.

– Я знаю, – сказал Тед.

– Если последовательность будет прослеживаться, возможно, в такой атмосфере вам будет проще, – сказал я.

– Да. В такой атмосфере я смогу рассказать – в устной форме, как это было, – быстро ответил Тед. – Не по частям. Мы вырываем все из контекста. У вас узкая специализация – это понятно, учитывая вашу работу в правоохранительных органах. Вам важны ответы. Но мне важно, чтобы ответы были в контексте – по многим причинам. Самая важная – моя семья, чтобы они все поняли. Если они узнают только часть, они узнают только худшее. Вы знаете, что будет, когда все станет публичным, и если все, что мы сделаем, – это укажем, кто, когда и сколько.

– Мы здесь, чтобы представить один из факторов, влияющих на число жертв, – сказал я. – Нас интересует исторический контекст.

Тед кивнул:

– Верно.

Я дал ему прямой совет:

– А вы, с той стороны стены, разговаривали с куда большим числом копов, чем я. Единственный способ что-то подтвердить – просто говорить чертову правду о фактах.

Он слегка откинул голову, будто опасаясь, что я наброшусь на него через стекло, и сказал:

– Это точно.

– Сделайте это – и поймете, когда все будет готово. Они по-другому не понимают, – продолжил я.

– Так и есть, – согласился Тед.

– Вся организация допросов рассчитана на полицейских, – упрекнул я его за неподготовленность.

– Печально, – опустил голову Тед.

– Один детектив, другой – и ваше время вышло. Возможно, вы неправильно все продумали?

– Хорошая мысль, – признал он.

Я ощутил, что поколебал его уверенность. Особенно когда упомянул представителей Айдахо, которые даже не знали, о каких убийствах идет речь.

– Что вы скажете парню из Айдахо? Он даже не знал, что там было убийство.

Тед замялся.

– Да… Я не думал… Мы это уже подготовили?

– Я предупредил его, что это может стать для него сюрпризом. Он вообще ничего не знает. Вам придется объяснить. Он без понятия, о чем вы хотите говорить.

– Да… – ответил Тед. – Ладно, осталось двадцать минут. Мы кое-чего добились, но общего языка не нашли. Не знаю, что вы хотите делать. Вы давно занимаетесь… делом Банди. Наверняка у вас есть личные чувства. Но вот что важно. Мне нужна правда – та, что поможет вам, но и правда шире, важнее. Это мое условие. В таких условиях это невозможно. Я не держу вас в заложниках. Не хотите – уходите. Если сможете договориться с другими… Я не прошу помилования. Не прошу сочувствия. Но я провожу черту. Нам нужно время – шестьдесят, девяносто дней, несколько месяцев, – чтобы пройти все от начала до конца. Зафиксировать. Чтобы вы могли этим пользоваться. Таковы условия. Если вы видите способ… Понимаю, у вас свои рамки, работа, политика. Ваш начальник против. Но когда поговорите с другими, скажите им: да, я дам лишь часть. Но сейчас – что-то существенное, чтобы показать серьезность. Я не открою все, не получив результата, важного для моих близких и, полагаю, для общества. Хотя, чтобы не звучало слишком альтруистично, – моя семья для меня важнее. Боб, они все равно меня достанут… Вам не нужно об этом заботиться. Вы охотились за мной пятнадцать лет. Пара месяцев ничего не изменят. Вот что я хотел сказать.

Голос его стал мягче, глаза наполнились слезами, и он заплакал. Позже, сравнив записи с другими детективами, я узнал, что это была игра – он делал так со всеми, чтобы вызвать сочувствие и выиграть время.

Я подождал и, солгав, сказал:

– По сути, вы правы. Как человек… да, зная то, что я знаю, я бы хотел, чтобы вы жили вечно, чтобы мы могли все разобрать. Вот чего бы мне хотелось как человеку.

– Да, – ободрился Тед.

– Но я коп. Профессионал. Я не расстраиваюсь из-за того, что кто-то избежал казни, хотя должен был ее получить, – спокойно сказал я.

– Ага, – нервно ответил он.

Я продолжил:

– Я хочу понять и изучить процесс расследования. Неважно, живы вы или мертвы. Если бы я зациклился на казнях, мне стоило бы уйти в горы и застрелиться.

Тед осторожно подбирал слова:

– Я не говорю, что вы такой. Но у вас есть какое-то чувство справедливости. Все, что я хочу сказать: если люди хотят справедливости – через пару месяцев ее будет больше, чем сейчас. И польза будет куда большей. А мне это даст шанс рассказать свою историю. Я повторяюсь, но винить могу только себя. Я это понимаю.

– Я как раз собирался это сказать, – заметил я, давая ему понять, что до сих пор все шло по его сценарию.

Но вместо «Исповеди Иова» Тед заявил:

– И я беру полную ответственность. Я тянул, ждал слишком долго. Поверьте, задолго до сегодняшнего дня я просил своих представителей изменить подход, еще до подписания ордера. Но они отказывались, настаивали на стандартной процедуре. И если бы в феврале, когда я умолял их изменить стратегию, они согласились… возможно, мы не были бы здесь. Уверен, что нет. Да, Боб, я понимаю: сейчас я воюю с ветряными мельницами. Политика – вещь жесткая. Все уже решено. И я не знаю, сработает ли это. Если нет – будет плохо. Все проиграют.

Я был ошеломлен и вдруг понял,