Ривермен. Как Тед Банди и я охотились на Убийцу с Грин-Ривер [litres] - Роберт Кеппел

правила – с чего начну и что мне нужно. Но позже я получил кое-какую информацию и понял, что мне выгодно говорить конкретно, чтобы показать добрую волю. Поэтому мы начали с Колорадо. И, возможно, продолжим Ютой. Нужно дать властям понять, что это не игра, что есть больше, чем просто факты, и нельзя ограничиваться крупными штрихами – мы упускаем детали.

Тед говорил прямо: он хочет рассказать историю так, как считает нужным – чтобы это имело смысл и помогло не только семьям, но и его собственной семье.

– Вчера я видел глаза дочки моей подруги, когда ей впервые сказали… Она всегда верила – или хотела верить, – что я не способен на такое. Есть люди, которые так думают. И среди них – мои близкие. И ее реакция… она подтвердила мои худшие опасения. Она был потрясена. Она не понимала. Писала мне вопросы, лихорадочно записывала. Я должен дать ей шанс узнать правду. И другим – понять, что происходило. Каково это было для меня.

– Думаю, многое прояснится по мере продвижения, – сказал я.

– Да, – ответил он.

– Если хотите начать с того, что планировали сами – начинайте, – сказал я, понимая, что время уходит.

Тед, пытаясь вызвать сочувствие, наконец заговорил об убийствах:

– Я хотел показать вам то, чего мы раньше не делали – поговорить о конкретике. Это то, что я хранил в себе… лет пятнадцать. И я рад, что мы начали с той конкретной жертвы. Это был один из неопознанных случаев. У вас были подозрения. Так что мы начали с дела, которое показывает, что я пытаюсь сделать – какую информацию дать. Я намерен поговорить с властями Колорадо по делу, где у них нет ничего. Совсем ничего. То же самое – Юта.

– А в Вашингтоне есть подобные дела? – спросил я быстро. – Вы упоминали Мэнсон…

– Да. Но думаю, только одно.

– Только один случай с погребенной жертвой?

– Да.

– Хотите поговорить об этом? – спросил я, зная, что он откажется.

– Нет, – вздохнул Тед, довольный тем, что мое время подходит к концу.

– А насчет места? – не отступил я.

– Все это должно раскрыться. Мне просто нужен шанс, – начал оправдываться Тед.

Я подтвердил, что, если он укажет место, у меня есть ресурсы для поисков.

– Теперь мы ищем куда лучше, чем четырнадцать лет назад. У нас есть поддержка группы по Грин-Ривер – все будет сделано профессионально. Это максимум, что я могу предложить, если вы назовете место, где, по вашему мнению, что-то можно найти.

– Угу, – пробормотал Тед.

– Насколько мне известно, Хокинс и Мэнсон – единственные пропавшие, чья связь с вами возможна. Были ошибки в опознании, но других случаев нет. Я спрашиваю о захоронениях, потому что шансы найти оставленные на поверхности останки спустя четырнадцать лет практически отсутствуют.

– Совершенно верно, – согласился Тед. – Я мог бы сказать, куда выброшена одежда, но вы ничего не найдете. Слишком много времени прошло. Ни вдоль I–90, ни где-либо еще ничего не осталось.

Понимая, что разозлю его, если не проявлю интереса к «почему», я сознательно пошел на это.

– Для меня важны факты. На «почему» преступника никогда не ловили. Копов интересует что, где, когда и кто. Может, разговор с Уильямом [Хагмайером] вам больше поможет, но меня «почему» не интересует.

Тед воспринял это спокойно – он считал, что все хотят знать, «почему».

– Я и не пытаюсь убеждать вас, Боб, что должно быть вам интересно. Но многим людям интересно. Мне интересно. Люди постоянно спрашивают: почему. Это сбивает их с толку. И это – не сотрудники полиции. И вы, конечно, не имеете в виду, что понимание «почему» не помогает ловить преступников. Иногда понимание человека – это девяносто процентов успеха. Это вы и пытаетесь сделать с парнем с Грин-Ривер. Это правильно. И «почему» все-таки важно. Я не говорю, что мы совершим прорыв, но я могу выразить словами то, что происходило внутри. Я сделаю это понятнее, чем многие другие.

Он увлекся:

– Возможно, вам полезно собрать все воедино: первый инцидент, второй, третий – что происходило до, во время и после, что воспламеняло, подстрекало и ужасало. Это не попытка вызвать сочувствие. Это попытка понять. Это помогло бы и моей семье. Если эта информация выйдет в условиях нынешнего резонанса, это ранит моих близких, не дав им возможности понять. Поэтому… Это нужно сделать правильно. Или не делать вовсе.

Выслушав эту очередную лекцию и потеряв еще часть времени, я спросил:

– Ладно, а что значит «правильно» для вас? Что вы хотите сделать? У нас сорок пять минут.

– Да. А я еще не поговорил с Биллом, – заявил Тед.

Не зная степень близости Теда с Хагмайером, я возразил:

– Вы с ним встретитесь завтра. У меня такой возможности не будет.

– Ладно. Мне нужно проанализировать все вместе с вами и другими специалистами: данные, места преступлений, психологию – все. И за сорок пять минут или два дня этого не сделать. Слишком много людей вовлечено. У меня только завтра и воскресенье, чтобы показать добрую волю. Понедельник – день семьи. Возможно, последний. Так что…

Понимая, что ему нужно определиться, я спросил:

– Что вы хотите сделать за эти два дня? Они будут задавать те же вопросы, что и я.

Он знал, что генеральный прокурор Вашингтона не собирается заступаться за него. И тогда открыл истинную причину своего промедления:

– Позвольте привести пример. Представитель прокуратуры одного из штатов связался с моим другом и сказал: «Мы знаем, что Банди может рассказать о нашем штате. У нас мало времени до вторника. Дайте хоть что-то – и наш генеральный прокурор и губернатор постараются убедить Флориду дать время все правильно оформить, найти необходимое». Им нужна лишь демонстрация доброй воли. Одно трудное решение.

– Значит, речь не о Вашингтоне, а о Колорадо. И трудное решение – это тела, – сказал я.

– Это первое, что пришло мне в голову. И касается это не только Колорадо. Юта, Айдахо, другие места, – сказал Тед, не понимая, что в тех штатах тела покрыты полутораметровым снегом и до вторника их не откопать. И я уж точно не собирался сообщать ему об этом.

– И что вы собираетесь делать сейчас, пока я здесь? – спросил я. – У нас нет расписания. Я узнавал о ночных посещениях, но не знаю, какие здесь правила.

Пленка в диктофоне закончилась. Когда Тед заговорил вновь, его настроение изменилось: он стал саркастичным и надменным психопатом.

– А что намерен сделать генеральный прокурор Вашингтона? – спросил он.

– Что намерен? – переспросил я.

– Да. Кто сейчас генеральный прокурор? – бросил он развязно.

– Кен Эйкенберри, – ответил я.

– Старина Кен Эйкенберри, – произнес