Ривермен. Как Тед Банди и я охотились на Убийцу с Грин-Ривер [litres] - Роберт Кеппел

– Я помню кое-что, – сказал он. – Это все, что могу сказать. Мне трудно даже сформулировать то, что помню. Я хочу подобрать слова… чтобы вы запомнили это, чтобы мы могли вернуться. Думаю, в контексте всего это важно. Я не отрицаю этого, не пытаюсь сказать, что ничего не произошло. Я мог бы сказать, что затащил ее в лес и оставил там, но все было не так. Мне трудно говорить об этом. В общем, в итоге я отнес ее в лесистое место. Было темно, трудно что-то описать. Могу лишь сказать, что там были деревья. А потом я уехал. Вот и все.

Он снял с жертвы одежду, замшевое пальто, ботинки, украшения – все – и оставил тело на земле. Он сказал полиции, что кроме двух ударов металлическим прутом и удушения она не получила других травм, пока была жива.

– А после ее смерти? – спросил детектив Линдвол.

– Мы в это не вдавались, – ответил Банди, но признал, что помнит место лучше, потому что вернулся туда через шесть-восемь недель. Он уехал той ночью, забрав всю одежду и вещи Джули. Одежду он бросил в контейнер для пожертвований в Солт-Лейк-Сити, а спустя несколько недель вернулся к телу, лежавшему под открытым небом. Было темно, когда он оставил ее, поэтому он плохо помнил место и долго его искал.

– Я даже когда увидел место, не узнал его. Но я был чист. Осмотрел с полдюжины точек, прежде чем нашел. Днем все выглядело иначе, и я пытался воссоздать, как было ночью. Потратил почти полдня, раз шесть выходил из машины, пока наконец не нашел то, что показалось нужным. Я припарковался на обочине асфальтированной дороги, перешел ее, поднялся по склону. Там были кустарники у подножия скалы, каменистая местность, утес. И под небольшим выступом, в маленькой рощице, лежало тело молодой женщины – тело Джули.

Она лежала на спине, лицом вверх. Из-за сухой погоды ее останки, как он сказал, почти «мумифицировались». Он вернулся, чтобы похоронить ее: взял небольшую лопату и сделал это. Он закопал тело в мягкой земле, на глубине не больше метра, вытянув руки вдоль тела, а затем завалил место большими камнями и ветками, чтобы животные не добрались. На все ушло около сорока пяти минут.

Но Мэтт Линдвол все еще не был удовлетворен рассказом о том, что произошло в первую ночь. Банди сказал, что ему трудно говорить об этом, но Линдвол настаивал, пока тот не попытался объяснить – так же, как когда-то объяснял и мне, – что значит жить под маской, которую боишься снять, даже когда терять уже нечего.

Что он сделал на месте захоронения после убийства? Перед Линдволом он снова с трудом подбирал слова. Несколько лет назад он говорил мне: есть вещи, о которых серийный убийца никогда не станет говорить, даже если верит, что его собеседник его не осуждает.

– Я знаю, что вы видели всякое, – сказал Банди. – Но это все же… опыт. Я не прошу сочувствия. Хочу лишь, чтобы вы поняли: это то, что я хранил так долго, что… раньше я бы никогда не смог об этом рассказать. Психологически. Причин много. Не то чтобы единственная, но та личность, которую я создал… или которая создалась… не раздвоение, нет, а именно идентичность, связанная с тем, что произошло с Джули Каннингем… она питалась этой тайной. Потерять ее было бы… как смерть.

Вспоминая ту ночь, он рассказал Линдволу о реальном разговоре с Джули – в те минуты, пока они шли к машине, прежде чем он нанес удар, когда она еще думала, что это просто парень, с которым познакомилась.

– Она сказала, что собиралась поужинать или выпить с подругой, кажется, но я не уверен. Что опоздать – не страшно. Кажется, она отправила письма – остановилась у почтового ящика или у почты. Помню легкий разговор, – сказал Банди. – О каких-то моментах ее жизни, ничего личного, просто обычная беседа. Деталей не вспомню. Может, если сосредоточусь… кто знает?

Я помнил, как во время визитов во Флориду замечал, как менялось его настроение. То он был центром внимания – эгоцентричный «адвокат», уверенный, что сумеет защитить себя от любых обвинений; то после оглашения приговора буквально сжимался. После суда начался долгий процесс апелляций, и к концу 1988 года стало ясно, что его время вышло. Даже тогда, когда надежды не осталось, когда адвокаты фактически подвели его, он пытался держать лицо перед полицейскими, стоявшими в очереди, чтобы допросить его. Но даже это ему не удалось.

Я часто думал о разных гранях личности Банди – о том, как они проявлялись и во время убийств, и между ними. Он никогда не был таким умным и осторожным, каким считал себя. Например, отвечая Линдволу на вопросы о ломике и веревках, он рассказал о вещах, найденных полицейским Солт-Лейк-Сити, когда его остановили за езду с выключенными фарами.

– Те предметы, что изъяли в Солт-Лейк-Сити, вы использовали в Вейле? Ломик, шнуры?

– Хороший вопрос, – сказал Банди. – Возможно, но я мог их заменить. У меня бывали приступы отчаяния – выбрасывал все. А потом приходилось искать новое.

– Вы чистили машину между… эпизодами?

– Это мягко сказано, – усмехнулся он. – Когда полиция искала, салон был как новенький. Как они нашли чьи-то волосы – я не понимаю. Я вычистил все так, что там не осталось бы даже моих собственных. Чехлы, сиденья, коврики… я снял все с разбитых «Фольксвагенов» и заменил. Еще и покрасил.

Линдвол надавил, пытаясь понять, как Банди вышел на контакт с Джули Каннингем в ту ночь. Знал ли он Вейл, бывал ли там, выбирал ли жертву? Или все произошло случайно?

– Вы спланировали это именно в Вейле или все было случайно?

– Случайно, – повторил Банди. Он не знал Джули, никогда ее не встречал и шел с ней лишь от крытого моста, где представился и попросил помочь ему добраться до парковки.

Он четыре часа ехал на машине, потом бродил по Вейлу. По его словам, на пару часов застрял в сугробе за жилым комплексом, откапывался, затем оставил «Фольксваген» на парковке и бродил, пока не стемнело. С наступлением темноты он вернулся, взял костыли и принадлежности. Достал из машины ломик и прислонил к двигателю – готовя ловушку для следующей жертвы. Сам Банди признавался, что не понимал собственного поведения. На интервью со мной он намекал на это, всегда обходя тему преступления и избегая прямого