Ривермен. Как Тед Банди и я охотились на Убийцу с Грин-Ривер [litres] - Роберт Кеппел

почему еще в феврале 1988-го Тед говорил со мной о методах допросов серийных убийц. Тогда я не понял, что он на самом деле хотел признаться. Я чувствовал, что он что-то скрывает, но не знал что. Чтобы поддержать разговор, я сказал:

– Вы говорите о системе, которая хочет казнить Теда Банди. Какой политик откажется от такого шанса? Губернатору плевать на вас. Для него это лишь вопрос закона и порядка. Вот известный убийца – и он может заявить: «Нет, мы не отступим». А я, как следователь, должен исходить из того, что в среду вас казнят.

Тед опустил голову:

– Я знаю.

– Мне нужно понять, чем вы можете помочь следствию до среды, – сказал я.

Тед едва шевельнул губами:

– М-м…

Я решил добавить правды, чтобы восстановить хоть какое-то доверие:

– Если это будут обрывки – значит, обрывки. Или ничего. Я не стану советовать вам, не буду называть лжецом. Если спросят – скажу правду: вы мне кое-что рассказали, вы сотрудничали. Время – проблема.

Банди, понурый, как побитая собака, повторил:

– Я знаю.

– И я не могу уйти и за вечер собрать людей, чтобы придумать новый план интервью с Тедом Банди. Два с половиной часа на пятнадцать лет – это ничто, – сказал я.

– Конечно, – пробормотал Тед, впервые поняв, что совершил роковую ошибку: ему нужно было больше времени, чтобы выстроить стратегию, а теперь было поздно.

Чувствуя, что разговор подходит к концу, я сказал:

– Поэтому я хотел хотя бы понять масштаб убийств. Вы немного помогли. Но о тех трех, о которых мы говорили, у меня нет ничего: когда, где, как.

Тед тут же вновь развернул свою речь:

– Позвольте спросить еще раз. Я понимаю вашу позицию, но правоохранительные органы в прошлом ведь не стеснялись… годы строили догадки, рисовали схемы, выступали перед прессой, пытаясь понять: каков Тед Банди? У каждого – свой интерес: у полиции, у общества, у семей. Неужели политическая обстановка такова, что невозможно хотя бы в эти выходные собрать всех за одним столом? А не говорить через СМИ, через телефон, поодиночке? Сейчас тут Вавилонская башня. Никто не пытается собраться и понять, что можно получить, что потерять. И попытаться выработать хоть какой-то консенсус, чтобы никому не пришлось выступать в одиночку, чтобы Боб Кеппел не рисковал навлечь на себя гнев начальства или кого-то еще. Ведь если бы все собрались, они могли бы сказать: «Мы не за Теда Банди, этого сукина сына, но мы за правду. Он начал говорить так, как никогда прежде». Вы понимаете?

Я пробормотал «угу», зная, что он продолжит.

– Здесь будет много полиции. Приду я к ним или нет – они все равно приедут, вы же знаете. Если вы сможете собрать всех в одной комнате и сказать: «Вот что я знаю. Я не адвокат Теда Банди, я за интересы Вашингтона, Колорадо и Флориды. Что на кону? Он нас надул? Или серьезен? Даст ли он нам то, что нужно? И можно ли политически оправдать: мы получаем информацию – и все равно казним?» Это и есть консенсус, который поймут и публика, и политики. Потому что современный политик любит говорить о «заботе о семьях», так? Меня сочтут лицемером, если я начну говорить о семьях, но факт: они еще существуют. Они ждут. Они имеют право найти своих близких. Я могу сказать им, как. И дело политиков – дать мне шанс. Если они его дадут – а я им воспользуюсь – они помогут семьям и все равно казнят меня. Им нечего терять. Подумайте сами. Да, меня обвинят в манипуляции семьями, но реальность такова: они есть. Их десятки – вы сами это видели. И, нравится вам или нет, я скажу: я могу помочь найти останки многих людей в вашем штате и других местах. Некоторые из этих родственников даже не знают, что я причастен. Если меня казнят, они потеряют дважды. Они даже не получат удовлетворения: «Мы казнили того, кто убил моего ребенка». – Тед говорил, размахивая руками.

Но я уже знал эту игру. Вместо того чтобы просто рассказать – тихо и смиренно – свою историю мне, он снова пытался продавить идею «саммита Теда Банди». Еще одна уловка, чтобы выставить себя в выгодном свете. Я ответил сухо:

– Угу.

Но он продолжил, будто ничего не услышал:

– Таким образом, они получат и информацию, и останки, и справедливость. Вот в чем дело. Я сам поставил себя в эту ситуацию. Но мы здесь, и грани разные. Вы как представитель закона хотите фактов – и имеете право. Но задействовано куда больше, и вы это знаете. И хотя я не жду, что вы будете моим адвокатом, давайте спустимся на практику: что можно сделать? Вы заботитесь о семьях, о расследованиях, о предотвращении преступлений. И то, что я могу сказать, касается всего этого. Но разве нельзя собрать всех в одной комнате, обсудить рационально? Они все равно будут здесь. Подумайте.

Тед пытался сыграть на страданиях родственников, чтобы убедить меня организовать ему «конференцию». Расчетливый психопат, он умело изображал раскаяние, используя его как инструмент давления и попытку вызвать сочувствие. На деле, торгуясь за свою жизнь, он лишь проверял, осталось ли у него хоть что-то, что может представлять для нас ценность.

Последний Тед, которого я увидел, был Тед-жертва: униженный, растерянный, беспомощный. Такие личности иногда появляются на финальных стадиях громких смертных приговоров, когда смертный приговор становится важнее самого осужденного. Его эксплуатировали все – адвокаты, активисты, журналисты, – и каждому было нужно свое. Тед позволил себе стать публичным символом для движения против смертной казни, борцов с порнографией и психологов, желавших использовать его для подтверждения своих теорий. Он слушал их советы и доверял им. Но, поняв, что их интересовал не он, а лишь его дело как инструмент для продвижения своих интересов, он осознал, что его предали, и сломался.

Он годами полагался на инстинкты – чувствовал, когда путь открыт и когда нужно бежать. Но в 1989 году, следуя чужим советам, он остался без ресурсов и, главное, без времени. Его стратегия «информация в обмен на дни» была обречена: Верховный суд уже дал понять, что мир устал от Теда Банди.

Даже его последняя попытка – дозированно выдавать признания через прессу, дразня судей и следователей и надеясь выиграть месяцы или годы, – провалилась. Сообщение его людей во Флориде о том, что Банди начал признаваться, вызвало лишь раздражение: жест был воспринят как отчаянная, корыстная уловка. Пресса писала, что он держит семьи жертв в заложниках, торгуясь за свою жизнь.