От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

упреждение: договорился с Варей, что она не скажет дочери о сегодняшней встрече. Это позволит сделать вид, будто дед понятия не имеет о переменах в жизни внучки, даст выгодную позицию для расспросов и решения главной задачи, ставшей идеей фикс.

Алёна позвонила через три дня. Разговор был дежурным, она спрашивала о здоровье, он – о том, почему исчезла с горизонтов. А под занавес настоятельно пригласил в гости, да в ближайшие дни: негоже забывать деда. После короткой паузы Алёна обещала заглянуть на Староконюшенный в субботу, снова сделала паузу, добавила:

– Деда, имей в виду, я приду не одна.

Кондрат мгновенно всё вычислил, наивно придурился:

– А ты по-прежнему ходишь в гости с мамой?

Опять короткая пауза.

– Почему с мамой? Нет, деда, не с ней. Понимаешь, в субботу у меня с одним человеком будут дела в районе Арбата, и мы зайдём вместе, не бросать же его на улице. Часа в четыре, с лагом в пятнадцать минут. Ненадолго, по-рабочему.

Кондрат понимал, что Алёна на ходу обдумывает ситуацию, потому что возникла возможность показать ухажёру престижную квартиру деда на Старом Арбате. Попутно отметил для себя: «Ишь, как излагает – «с лагом». Ну, с кем поведёшься…». Но так или иначе, а простенькое, казалось изначально, дедово наставление внучке перерастало в решение довольно сложной задачи. Монетка встала на ребро! Кондрат любил такие головоломки и снова отправился побродить по вечерним переулкам, чтобы обдумать предстоящую встречу. Если не спешишь, на ходу думается лучше, это он усвоил на прошловековых прогулках по целебным маршрутам санатория «Барвиха».

Шёл по одному из староарбатских переулков, и вспомнилось, как в начале 90-х он разминулся здесь с бывшим ректором Высшей партшколы, «авторитетом» из банды прорабов перестройки Шестаковским, политическим пройдохой, вокруг которого кружил хоровод прихлебателей. Летящей походкой бежал он за водкой – в трениках с пузырями, с авоськой пустых бутылок. Значительное, шумное лицо при Горбачёве, после тайных похорон перестройки он стал ненужным, вихрем истории его снесло в придорожную канаву. Спившийся забулдыга, которого Кондрат когда-то оформлял на высокую должность, давно исчез с общественных горизонтов. Жив ли? Спросить не у кого, да и зачем спрашивать? Но символ, однако! Ректор партшколы стал шантрапой. Да, разные они были, люди потерянного прошлого…

Домой он вернулся с вариантами «А» и «Б» – в зависимости от того, какое впечатление произведёт загадочный Трофимыч. Если он ничто, в ход пойдёт вариант «А» – прямодушный, верняковый, дежурный; однако к нему Алёна может отнестись с прохладцей и не дожать Варю. А если Трофимыч – это нечто, есть вариант «Б»: форсаж, усиление, двойной бодрящий кофе, который не позволит Алёне прохлаждаться.

Что ж, как сказал однажды товарищ по землячеству Иннокентий Смоктуновский, ноты расписаны, партитура готова. Оставалось дождаться субботы.

8

Словно зимовавший в берлоге медведь, тощий, угрюмый и опасливый, Батурино просыпалось после тяжёлой беспамятной спячки.

Совсем недавно, когда праздновали миллениум, со стороны казалось, что начало нового тысячелетия подводит печальный итог бытованию достославного старинного села – оно завершает исторический путь, растворяясь во мгле минувшего тысячелетия. Щемившее душу бесхозными подворьями в бурьянах и понурыми домами с крест-накрест забитыми ставнями, трагически безлюдное, пребывавшее в холоде-голоде, с безголосой колокольней, село, казалось со стороны, тихо, безропотно умирает; накрытое саваном глухих времён, превращается в транзитную территорию. Безрадостная картина запустения не оставляла сомнений в пасмурном исходе здешней жизни.

Но там, на стороне, где не чтят русскую историю, не знали, не ведали, что, по правде, село не умирало. На дне отчаяния, в урагане зла, подчиняясь вековому инстинкту, оно совершало подвиг терпения, впав в глубокое оцепенение. И стойко пережидало смену эпох, обернувшуюся лихолетьем, – так, замедляя пульс и дыхание, спасается в берлоге от зимней бескормицы медведь, символ России.

Но приходит срок, и медведь возвращается к жизни, в здравии покидая прибежище, – временное оцепенение целительно, оно оберегает от инфекций любого рода. Главный же, нераспознанный на стороне чудодейственный секрет русского символа таится в том, что зимой медведица рожает медвежат, которые начинают жизнь в тепле и чистоте – в берлоге медведь под себя не ходит, – а главное, под надёжной защитой. В потаённом схроне скрытно, неведомо для недобрых глаз произрастает завтрашний день.

Батурино, следуя ритму истории, чутко учуяло, что туман над Россией рассеивается, и сбрасывало с себя спасительное оцепенение, готовилось к иному бытию.

– Не только в чужой стороне, но и в наших сферах не знают мистических глубин народной жизни. Помните, в перестройку говорили, что она раскачивает верхушки деревьев, а корни не затрагивает? Вот и Батурино горбачёвских обуздателей не приняло, залегло на дно. Как медведь в берлоге, лапу сосало. – Лидия Ивановна улыбнулась. – У нас ведь как? Сосать лапу – значит жить впроголодь. А медведь в спячке подкожным жиром живёт, но лапу, верно, сосёт. Знаете, почему? В оцепенении у него на ступнях кожа обновляется, он языком старые ошмотья слизывает. Из берлоги медведица новой поступью выходит да с медвежатами. Ну скажите, разве это с жизнью народной несоотносимо? Да и ваша ребятня здесь в духовной чистоте растёт… Пойду в храм, напутственный молебен закажу.

Дмитрий Кедров слушал возвышенные речи Лидии Ивановны и дивился тому, сколь полно её суждения совпадают с его настроениями. Они сидели на лавочке с прислоном у задней калитки батуринской фазенды. Отсюда, с Алёшина бугра, открывались глазу великие русские просторы, и грандиозный вид побуждал, говоря её словами, думать о теченье звёзд.

– Умели наши предки выбирать место для селений, – сдержанно жестикулируя, говорила Лидия Ивановна. – Утром солнце встаёт из тех дальних лесов, бьёт в глаза, слепит, в полдень уходит туда, к озеру, а сейчас, к четырём, светит из-за спины, освещая грандиозную, глазом неохватную картину русского мира. В детстве на этой Алёшиной лавочке – её называли Алёшиной, как и весь бугор, – я по солнцу время угадывала.

Лидия Ивановна, давно ставшая для Кедровых своим человеком, приезжала, а вернее сказать, прибывала в Батурино нечасто – она созванивалась с Дмитрием, и в обоюдно удобные дни он захватывал её с собой. Иногда и сам звонил, предлагая гостевание, потому что каждое их общение становилось пиршеством духа. Старший научный в институте истории, она занималась штучной, если не сказать, раритетной по нынешним временам темой – этнокультурной основой политики. Дмитрий, политолог со стажем, признаться, и не слышал о том, что у политики есть этнокультурная составляющая, и размышления Лидии Ивановны становились откровением. А потому Азарова – фамилия по бывшему мужу, в девичестве она Меланина – была для Кедровых званым гостем.

Но гостила коротко, подгадывая завтрашний автобус, ссылалась на занятость. Однако Ульяна, чуткая в понимании людей, догадывалась, что Лидия Ивановна не хочет обременять собой новых хозяев