От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

– Валерий Трофимович, вижу, эта тема вам неинтересна. Но мы затребовали внучку, дабы обсудить кое-какие домашние проблемы, и опасаюсь, для вас они скучны. Потому у меня предложение: Алёна, удались-ка с бабушкой в Никиткину комнату, она тебя посвятит в наши беспокойства. А мы побеседуем об основах мироздания. – Алёна от недоумения даже рот открыла, но Кондрат повелительно подстегнул: – Рот будешь раскрывать у стоматолога. Вопрос нешуточный, для тебя есть партийное задание. Иди, иди…

Он знал, что делает, у него была чёткая программа действий. И отослав внучку, двинулся по «пунктам» дальше.

– Понимаете ли, Валерий Трофимович, я человек старой школы, всю жизнь занимался кадрами, тысячи людей через меня прошли. И когда общаюсь визави, извините уж, вечно любопытствую, из какой сферы деятельности мой собеседник. Привычка свыше нам дана…

Фильчагин взъерошил волосы – это был его дежурный жест.

– Кондрат Егорович, нижайше прошу обойтись без имени-отчества, возрастом такого уважения не заслужил. Друзья меня кличут… Я из литературной среды и среди писателей зовусь Трофимычем.

– Из литературной! – в крайнем изумлении воскликнул Кондрат. – Очень, очень интересно! Я был от неё далёк, но зато близко знался с главным литературным начальником Марковым Георгием Мокеичем, мы земляки. Слышали о таком?

Трофимыч поиграл бровями.

– В нашей среде это имя особым авторитетом не пользуется, никто знать не знает, что он написал.

– А я вам вот что скажу. Марков принадлежал к редкому типу людей, осознающих, если позволительно сказать, цвет своего таланта. Он ни в коем разе не мнил себя великим писателем, считал, что получает награды-премии как руководитель Союза писателей – а здесь-то он и впрямь был талантлив. Умнейший человек, о-очень глубоко знал писательскую среду, порой та-акое рассказывал…

Это был стартовый мазок художника, начинающего писать картину маслом. Кондрат, заранее всё вызнавший о Трофимыче и Алёне, не скупился на фальшивые эмоции. И угадав, что зажёг в собеседнике интерес, поддал жару:

– Кстати, вы знаете, что случилось на последнем съезде писателей СССР? Не слышали? Ну как же! Во время отчётного доклада Марков вдруг умолк и стал падать прямо на трибуне. Спазм, едва успели его подхватить. А в президиуме Горбачёв… Представляете? Та ещё возникла ситуация, символическая, доклад-то не он дочитывал. А что было, когда Рейган приехал? Приём Горбачёв устраивал в Доме литераторов, вот Марков по дружбе и поведал, что творилось, когда американцы потребовали комнату парткома, примыкавшую к ресторану, переоборудовать под персональный туалет для Рейгана. Прыжки с шестом!

– Вы меня заинтриговали, Кондрат Егорович, – не выдержал Трофимыч. – Моё писательское поколение ни о чём подобном не слышало. Никак не думал, что дедушка Алёны – кладезь интереснейших подробностей прошлого.

Это был первый, пока мелкий прокол Трофимыча, и Кондрат воспользовался им, чтобы «поставить себя».

– Дедушка, он на огороде с лопатой. Вы, возможно, обратили внимание, что Алёна называет меня деда?

От неожиданности Трофимыч вздрогнул.

– Извините…

Кондрат сделал следующий ход, вкинув немудрёную придумку:

– А если продолжить про Маркова, могу рассказать нечто забавное из семейной хроники. Однажды приехали в Переделкино с Алёнкой. Она ещё в школу не пошла, а была страсть какая говорливая. Георгий Мокеич и пошутил: «Не иначе писательницей станет». Но в данном случае он ошибся. У Алёны ни малейшего интереса к литературному творчеству нет.

И тут Трофимыч прокололся по-крупному:

– Ну, это как сказать… Мне кажется, наоборот, она очень даже чувствительна к словесности.

– Не верю своим ушам! Не может быть!

– А я вас уверяю, Кондрат Егорович. Алёна явно тяготеет к художественному слову, чувствует его. В нашу тусовку вошла, как по маслу. – Слегка хохотнул. – Когда я говорю «как по маслу», вечно вспоминаю Берлиоза, попавшего под трамвай из-за пролитого Аннушкой масла. Алёна считает, что я напоминаю об этом с намёком, в литературной тусовке, мол, можно и голову потерять.

Кедров откинулся на стуле, хитро прищурился:

– Есть старое русское правило: с кем поведёшься, от того и наберёшься. Я правильно понял?

Трофимыч кивнул:

– Возможно…

Этот простодушный парень определённо нравился Кондрату, с таким можно идти на форсаж – по варианту «Б». Однако на всякий случай надо его подцепить ещё одним крючком. Без эмоций, якобы лишь констатируя, сказал:

– Ну, я в личные дела Алёны не углубляюсь. А если вернуться к Маркову, могу поведать об одном из его глубоких суждений о смене писательских поколений. Мне кажется, для вашей эталонной, изысканной публики оно представляет немалый интерес.

Трофимыч со смешком вставил:

– Изысканней некуда!

– Вы хотите сказать…

– В литтусовке я пока на приставном стуле, чужак, со стороны. Зато с моего места лучше видно, как взращивают возвышенные страдания и поощряют низменные радости. Порой такая ржа, такая моль…

Кондрат с удивлением покачал головой.

– Не знаю, что вы имеете в виду, но если в вашей сфере много неблагополучий, то… Знаете, в моей сибирской юности в таких случаях говорили: «На крутое тесто нужна толстая скалка». В ЦК партии этой поговоркой козыряли по иному поводу – когда надо приструнить кого-то из номенклатуры. А вообще, молодой человек, позвольте дать вам совет искушённого в жизненных перипетиях человека. – Усмехнулся. – Имейте в виду, с ножом на перестрелку не ходят. Насколько понимаю, на вашей стезе борения острые, тропа к славе, знаете ли, узенькая, а соискателей тьма тьмущая.

Намеренно вкинув мудрёностей, сделал долгую паузу, занявшись чаепитием. И неожиданно для Трофимыча резко сменил тему:

– Понимаете ли, уважаемый, вот я сказываю вам о Маркове, а в голове сверлит наша семейная проблема, решение которой на 99 процентов зависит от Алёны. Сейчас бабушка из всех молодецких сил, извините, втирает внучке о том, что она обязана сделать. Секретов у нас нет, но под каждой крышей, сами знаете, свои мыши. Дело-то в чём? Алёну растил отчим, но и с отцом у неё прекрасные отношения – раздоров не было. И теперь, спустя два десятилетия после семейных передряг, партитура жизни меняется, требует, чтобы отец и отчим, а соответственно их жёны, перестали чуждаться. И это, повторю, зависит от Алёны, она в нашей большой семье связующее звено. В детали не вдаюсь, но вам, как писателю, думаю, всё понятно.

Трофимыч, слегка растерянный от внезапного поворота разговора, горячо воскликнул:

– Как не понять, Кондрат Егорович! Классический литературный сюжет.

– Тогда у меня к вам просьба: позовите, пожалуйста, наших женщин, комната в конце коридорчика, справа. Вместе всё и обсудим.

Вернувшись за стол и услышав, что Кондрат называет гостя Трофимычем, Алёна всё поняла. Засмеялась:

– Ну, деда, ты в своём репертуаре. Пока бабуля ставила передо мной задачи, ты на славу «поработал» с Трофимычем, а он от твоих приятностей поплыл. Надо же, как быстро до нас докопался… И как это у тебя получается?