От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

– Я твоих дел не знаю, но уж коли прижало, чего проще, чем засесть в деревне да переждать. Чего на край света намылился?

Терентий нахмурился, ответил не сразу. Выждав, заговорил с расстановкой, назидательно, с оттенком высокомерия – словно профессор со студентом:

– Скажи, ты разумеешь различия между мотивацией и стимулированием?.. Вижу, не разумеешь, даже вопроса не понял. Вот тебя стимулируют. Неважно, любишь ты проектировку или нет, но свою норму выполняешь – за стимул. А скажут – выполни две нормы, захочешь две зарплаты. Все мы такие, без денег не уладишь первичные потребности. А что значит «стимул» на древнегреческом? Вижу, не знаешь. Стимулом называли палку для прогона скота. Понял? Тебя – и меня тоже! – этим стимулом и гонят по жизни… А мотивация, дорогой мой, – это внутренний мотив, личное побуждение, полное смыслов и эмоций. Осознаёшь, что за свои труды не пряники – кнутом получишь, а всё одно делаешь то, чего душа требует. Об этом ты тоже без понятия, потому что Шопенгауэра не читал. И о пирамиде Маслоу не слышал. А в ней, друг ситный, потребность в самореализации выше любви значится. Вот оно что такое, мотивация!

– Прав был отец, когда говорил, что ты рано или поздно в философию ударишься. Шопенгауэр! Ишь, как запел.

Терентий не торопясь расправился с остатками творожных блинчиков, отложил нож, вилку.

– Отец у нас был незауряд. Тебе неведомо, что он мне с глазу на глаз прочил. А что прочил, то и вышло.

Тот давний разговор с братом засел в памяти, став рубежным. Вскоре Терентий исчез, растворившись в таёжной глухомани. Правда, каждый октябрь, закрыв сезон шишкарей, прилетал в Батурино с рюкзаком кедровых орешков. С Арсением они пересеклись в отчем доме лишь однажды, но встретились как чужие, говорить было не о чем – слишком разные судьбы.

Вернулся он в начале 90-х, когда сбросили прежнюю власть. Заводной, с замахом на товарный продукт, ретиво взялся обустраивать пришедшую в запустение усадьбу. А через три недели «для интересу» смотался в Питер, и там его словно подменили. Хозяйственные мечты-заботы побоку – немедля, уже на третий день, с концами укатил в город, сославшись на то, что нужны заработки – до пенсии пять лет. Но мать, женщина проницательная, в общениях с людьми искушённая, обмолвилась Арсению:

– Чую, Теря снова за своё взялся. Снова начал бражничать – умственно, с дружками прежними. Теперь-то им раздолье.

Видимо, мать знала об умственных выкрутасах сына, из-за которых когда-то объявил на него охоту КГБ.

Но выйдя на пенсию под закат тысячелетия, Терентий снова объявился в Батурино. Однако теперь это был другой человек – и не мотивированный, с которым они сидели на Гороховой, и не окрылённый переменами, прилетевший из Сибири. Да, совсем-совсем другой, потухший, озлобленный, мрачный. «Весь свет возненавидел», – с горечью предупредила Арсения мать, безропотно принявшая новую данность.

Она наскоро приготовила сыну лёгкий перекус с дороги и сочла нужным сделать вводную:

– Теря сейчас в лесах, грибные опушки обирает. В Твери спрос на сушёные мухоморы, их за границу шлют. Так он их мешками таскает. Явится часа через три. Тогда и сядем за стол с твоими гостинцами. Но он очень уж кислый стал, раньше таким не был. Ничто ему не по душе, как ни скажи, всё плохо, никакой калач не в радость, ко всему цепляется.

– А с тобой как?

– Со мной заботлив. А вот с Лидой – помнишь Лиду Меланину с Алёшина бугра? Когда Христя умерла, она дом продала, но к новым хозяевам наезжает, а ночует у нас. Так они словно кошка с собакой. Она историк, а он тоже грамотный, в своей Тафаларии много чего начитал. Спорят до ругани. Он и в тебя вцепится, ты, Арся, уж его не дразни. Непорядок в нём завёлся, больно неспокойный стал. Я думала, от семейной нескладности, любовь-то стороной прошла. Но нет, к Валентине Дерюжиной, не таясь, захаживает… Ты её не знаешь, она за церковью живёт. Женщина обстоятельная, не шлёндра, может, и сойдутся…

Прислонившись к обшитому листом ДСП высокому фундаменту, Арсений в бездельном ожидании сидел в беседочке у заднего крыльца. В белесом безветренном небе пушистыми клочками недвижно висела вата облаков. В послеполуденный час природа отдыхала от зноя, спокойствие было разлито вокруг, и память нашёптывала отрывочные беспечальные воспоминания о светлом прошлом, о детстве. По свойству ума Арсений воспринимал жизнь двояко. Существовало единое нескончаемое Время с большой буквы, выпавшее на его земные дни, которое вмещало всё, о чём он знал, думал, переживал. А ещё были моменты, которые в звуке и цвете навсегда сохранились в кладовых памяти и оживали в минуты покоя, возвышая душу. Конечно, он не забывал о неудачах, обидах, но они не тревожили попусту. И он имел право считать свою «жизнь в моментах» удавшейся.

Причудливая судьба брата складывалась иначе. Откровенно говоря, Арсений не слишком переживал за него: не Богом обижен, сам выбрал мотивацию, сам напроказил. Ишь, инсургент! Но интриговал – да, пожалуй, это самое верное слово – питерский зигзаг Терентия, после которого с ним случился душевный надлом. Злобным стал не от скверности характера – привёз желчь из Питера.

Арсений после смены профессии тоже стал другим. Проектировщиком он в основном «общался» с техническими справочниками, мало задумываясь о картине мира, в котором жил. А страховщик – это работа с людьми, каждодневные мысли о происходящем, как минимум, в стране, а то и на всём шарике. Много лет назад на Гороховой Терентий разговаривал с ним как профессор со студентом. Но сегодня иначе. Опыт пребывания в жизненной текучке – какими только проблемами не занимался матёрый страховщик! – ставит его выше брата, сколько бы тот ни начитал умных книг в добровольной таёжной ссылке. После вводной, о которой побеспокоилась мудрая мать, Арсений не сомневался, что сегодня предстоит жаркий спор. Злобе и тёмной гневливости брата, его неприятию всего и вся предстоит ответить благостью, которой осенён младший, вписавшийся в новые порядки… Но всё же, с чего такая злоба и о чём пойдёт разговор? Нет, об этом думать бессмысленно. Он готов к любому варианту… Вдруг, без всякой ассоциации, наверное, от лёгкости мыслей – на жизненном поприще он чувствовал себя победителем, – в памяти возник забавный эпизод, ставший символом советской коррупции. Где-то в Прибалтике прорвало дамбу накопителя грязных сбросов, отходы потекли в море; проект ликвидации прорана поручили Арсению и напарнику Мирону Львовичу Шапиро, который предложил отправиться в путь на его «Жигулях». Работа была срочная, они справились. Зато в Питер возвращались с комплектом жутко дефицитной новенькой жигулёвской резины, которую по блату продали Мирону Львовичу. История повторилась после похожей поездки под Мурманск. Там Мирон Львович купил ещё более дефицитный прицеп к «Жигулям».

Вспомнив об этих коррупционных