От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

Братья не обнимались и даже не ручкались, но вели себя так, словно общались на прошлой неделе, а не лет десять назад. Терентий, осмотрев стол, слегка поморщился и сразу вошёл в роль хозяина:

– Здесь пьют только из мелкой посуды. Помню, читал мемуары Михалкова, как Сталин в Большом театре принимал гимн СССР и устроил по этому поводу ужин. Михалков три размерные рюмки коньяка хватанул, а Сталин говорит: «Товарищ Михалков, много нэ пейте, с вами будет нэ интэресно разговаривать».

Про «СССР» он упомянул случайно, не по делу, но, видимо, не зная, о чём говорить, за него зацепился:

– Смотри, какие разносолы привёз! Балык, сёмгу, забавы кондитерские… Видать, после вонючей советской столовки отъедаешься. СССР только на дефиците держался, в сельпо пусто – кубы маргарина и комбижира да трёхлитровые банки воды подслащённой, её берёзовым соком звали. Ну, морская капуста в консервах. А в городе, чтоб синюю куру достать, с пяти утра очередь ждала, когда выбросят. Суповые наборы – корм собачий – деликатесом считались. Кругом лютый дефицит, ничто не купишь, смысл существования в том, чтобы жратву достать. Только пыжиковые шапки да казнокрады жировали. Ещё криминал, который им отстёгивал.

Первой не выдержала мать:

– Да ладно тебе, нормально жили, чего собачишься?

– Ты, мать, не скрипи. Пусть он скажет.

Арсений в душе удивился. Надо же, только что вспоминал, как Шапиро доставал колёса для «Жигулей»!.. Но спор был мелким, и он предпочёл отмолчаться. Поиграл бровями, прищурился, лениво ответил:

– Ты ни о чём, кроме колбасы, не мыслишь. Скучно.

– Потребительский дефицит в расчёт не берёшь! – вцепился Терентий. – Не схватываешь, что он в основе, что от него шла вся советская идиотия, что из-за него всё было перевёрнуто: Швондер с Шариковым гляделись нормальными гражданами, а профессор Преображенский – негодяем и выродком. Семьдесят лет, пока верховодила партийная шайка, были периодом смуты. Полстраны – этапники, полстраны – конвойные. Э-эх, Русь, три копейки стоил гусь! Советчина нашу историю наизнанку вывернула.

На одном выдохе выплеснув дежурный антисоветский набор проклятий, Терентий обмяк, без тоста опрокинул мерзавчик водки и занялся закуской. Арсению показалось, что он даже не ждёт ответа, что главное для него – сказануть, выплюнуть горечь, скопившуюся в душе за годы таёжного затворничества, – детство-то и юность у него не горестные.

Наверное, для матери такие речи были привычными. Но выслушивать их при Арсении было обидно, и она снова осадила:

– Ты что, у нас недокормышем был? Или тебя на конюшне пороли?.. Когда из своей Тафаларии прибыл, думала, за ум взялся. Да, видать, мне помстилось. В Ленинград съездил, и словно кислых дрожжей тебе натолкали, на всё злом исходишь, отрицалой заделался.

Терентий, набив рот, не ответил, резко отмахнулся рукой, как от назойливой мухи.

Вступать в спор было бесполезно, даже глупо. Слепому не покажешь, глухому не расскажешь. В таких тупиковых перебранках ни логика, ни факты не срабатывают, дебаты сводятся к пустой брехаловке, к «слову против слова». Можно было просто отмолчаться, переведя разговор на дежурную тему бытовки или здоровья. Но отдавать последнее слово не хотелось. Арсений считал, что в негласном жизненном состязании взял верх, и вот он, удачный случай «поставить» себя. Надо поднять разговор на октаву, нет, на три октавы выше.

– Когда-то ты проповедовал мне теорию мотивации…

– Мандарины к Новому году, вот вершина счастья. Да и за них у прилавка дрались… – вяло перебил Терентий. Он всё ещё не остыл от горячих обличений советского прошлого.

– Минуточку… Так вот, начинал ты с философствований, а опустился до колбасы. Негатива вагон с тележкой выкатишь и будешь прав, без скорбей на земле не быти. А я состав позитива пригоню, и тебе крыть будет нечем. С Гагарина начну, бесплатным жильём кончу… И что? Кто кого убедит? Либретто для оперетты! Семьдесят лет смуты, говоришь? А тебе не приходит в башку, что СССР был великим социальным экспериментом? Попыткой прорыва в справедливые формы жизни. Да, попыткой неудачной. Но случайно ли именно Россия отчаянно рванулась к всеобщему земному счастью?

Терентий с удивлением уставился на него. Потом сдавленно брякнул:

– Красно баешь…

– Ты меня мотивации учил. А теперь я тебя кой-чему научу. Через страховщиков тысячи судеб проходят, и знаешь, какой у всех дел общий знаменатель? – Воскликнул с пафосом: – Конфликт правды и истины!.. А-а, теперь ты, философией умудрённый, даже понять не можешь, о чём речь. Правда для русского человека – это то, как надо, как положено быть по справедливости. А истина… Истина, братец, складывается по жизни. Противостояние до́лжного и сущего – вот оно, наше вечное душевное страдание. А ну, прикинь… Сообразил?

Арсения словно прорвало. Он впервые громко, как с трибуны, высказывал мысли, созревшие в сознании за десятилетия муторной работы с горемыками, попадавшими под страховой случай. С ними всегда непросто: терпящие убытки, а то и финансовое кораблекрушение, яростно дерутся за последний шанс, порой выворачиваясь наизнанку, эмоции иногда бьют через край. Но, с другой стороны, совокупность случаев, сумма личных страданий-переживаний, жизненных переломов и вывихов создавала общую картину, заставлявшую задумываться о сутях, далеко выходящих за рамки страхового дела. От одного корня Арсений, как и Терентий, исподволь тяготел к осмыслению окружающего мира и вёл свой синодик мыслей, которые считал сумасбродными, ибо они не соотносились с его образом жизни. Зато позволяли сознанию отдохнуть от гонки-текучки и возвышали. Суммируя многолетние наблюдения-впечатления, он любил поразмышлять над человеческой природой, над переменами в людях, захлестнутых потопом западных ценностей. Он на личном опыте знал прошлое и утвердился во мнении, что «проклятый совок» был не исчадием, а историческим этапом национальной жизни России, позволив получить иммунитет от бездуховной заразы, разъедающей Запад.

Увидел, с каким вниманием и даже испугом смотрит на него Терентий и дал волю чувствам:

– Если хочешь знать… А ну-ка отбрось политические наслоения; что под ними? Если хочешь знать, СССР был историческим вызовом, брошенным не столько капитализму, сколько западной цивилизации как таковой. Хомо советикус – это, братец мой, не нравственная аномалия, о чём вопят по ТВ, а наоборот, вакцина, которая сегодня уберегает от трансгендерных и прочих радужных инфекций. – Арсений разгорячился, сами собой, на ходу рождались новые сюжеты. – Под видом общечеловеческих ценностей нам навязали чужой образ жизни… О чём ты говоришь, Терентий! Вспомни: «На-ам нет прегра-ад ни в море, ни-и на суше». Вот она, атмосфера эпохи. Вспомни первые пятилетки – это же был не оптимизм, а титанизм! А почему такой всплеск народных эмоций? Да потому, что хомо советикус верил: в СССР строят рай для бедных. Конечно, наивцы, конечно, земной рай невозможен. Но величие замысла, высокие духовные установки – не пыль на ветру. Они остались, сплелись в народном