От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

– А главное, групповщина разъедает. – Трофимыч то и дело ерошил шевелюру. – У-у, попробуй поперёк своих, супротив группового мнения сказануть – репрессии хуже, чем от режима. Власть, она что? Ну не печатают, ну замалчивают – дело обычное. А ежели на тебя свои взъелись – всё, пропал, заклюют. Одиночкам, независимым сейчас не жизнь, им только в тюрьму али в богадельню. Здесь, в Москве, ещё жить можно. А в провинции… Тамошние ребята, я кое-кого знаю, ищут в Москве покровителей, пишут и под них и про них, не понимают, что годы уходят. Времени свободного у них вроде бы вагон, а потом – глядь, поезд-то ушёл. Помнишь Мишу «честно говоря»? Я тебя с ним знакомил.

Алёна засмеялась:

– Конечно помню. Эта оговорочка – «честно говоря» – у него через слово. Что ни скажет, обязательно вкинет «честно говоря». Но, между прочим, психологи считают, что такие обмолвки – признак неискренности, а то и лжи.

– Да нет, он парень нормальный. Но без будущего. Слишком уж вцепился в одного статусного литературного воротилу, московского. Подсвечник для светоча! Сервисное обслуживание! Ни одной – я не утрирую, ни одной! – статьи без похвалы ему не пишет. Ну и застрянет в провинциальной безвестности да без денег – в том смысле, что ничего своего не изобретёт, а в столице, глядишь, новые песни придумает жизнь, теперешних литературных бонз – на обочину, придут другие главари. И что делать? Времена сейчас межеумочные, зыбкие… Я, кстати, считаю, что нынешние литературные динозавры, которых власть взращивает премиями, быстро вымрут.

– Да-а, закон кармы, он всеобщий, – глубокомысленно отозвалась Алёна. – Ни одно действие не остаётся без последствий… А Радзинский-то… ты слышал, что Радзинский заявил? Прекрасные девяностые! Так и сказал – прекрасные. Я этого клоуна больше слушать-смотреть не буду.

– В девяностые он кайфовал… А знаешь, Алёна, чем больше я погружаюсь в литературно-тусовочную жизнь, тем чаще вспоминаю знаменитое тюремно-лагерное присловье «Не верь, не бойся, не проси!» Такое ощущение, что у нас так же.

От ботика Петра Дмитрий позвонил Ульяне: свернули с трассы, скоро будем, нас четверо. Алёна разом затихла. Наверное, её тревожила предстоящая встреча, и она настраивалась на неё, обдумывая разные варианты своего появления в Батурино. Спросила Рому:

– Ты здесь часто бываешь?

Ромка, которого два часа трамбовали «высокими материями», отводя ему роль младшего и несмышлёного, ответил вяло:

– Меня мама каждое лето запрягала. Первый год приезжаю раз в месяц.

– Что значит запрягала?

– А то и значит: сделай то, принеси это, здесь убери, там отодвинь, отсюда унеси, оттуда выброси. Только на солнышке пригреешься, сразу наладит огород копать. Всегда «Но-о!» и никогда «Тпру!».

– Красиво излагает! – воскликнул Трофимыч.

Дмитрий, неплохо знавший свою дочь, по её молчанию понял, что она напряглась. Знакомство с жёсткой мачехой становилось проблемой.

Но – опять-таки – надо знать Ульяну. Когда прибыли на Алёшин бугор, стол был накрыт, Ульяна встретила гостей спокойно, без цирлихов-манирлихов, словно зналась с ними тыщу лет, и первым делом повела к задней лавочке с прислоном, чтобы показать здешнее раздолье. И после того как поохали-поахали, дивясь невиданным просторам, застольные разговоры сами собой начали крутиться вокруг батуринских красот и обстоятельств покупки этого редчайшего, неповторимого клинышка русской земли. А уж когда Ульяна узнала, что Трофимыч из писательского сословия, ему оставалось только дивиться забавным байкам, которыми потчевала гостей хозяйка, как выяснилось, в журналистские годы знавшая многих литературных знаменитостей. А Алёна так и вовсе рот раскрыла от изумления.

За этими пересудами тема родственного знакомства ушла сама собой, за столом всем было легко и свободно. А особенно сошлась Ульяна с Трофимычем и Алёной в том, что у нынешних сочинителей нет чувства времени, неведом им сегодняшний день России, а потому они в долгу у читателей. По этому поводу Алёна погрозила пальцем Трофимычу и веско произнесла:

– А в наши-то дни какой долг без процентов? Понял?

Дмитрию показалось, что неуютно чувствовал себя только Ромка, который никак не мог встроиться в общий разговор, зато по-братски приструнивал крутившегося вокруг стола малолетнего Тимошу, помогал маме в смене блюд и своим присутствием создавал не гостевое, а семейное настроение.

Вдоволь восхитившись закатом, гости легли почивать. Трофимычу и Ромке постелили на полу. Всё было по-свойски, словно по-родственному.

12

Кондрат Кедров готовился к главному событию своей жизни.

Конечно, событий, которые он мог считать главными, в его жизни было немало – начиная с тяжёлого боя на плацдарме за Вислой, когда он вызвал огонь на себя. А трудное решение не идти в замы к всемогущему Громыко, министру иностранных дел? В хрущёвские времена Черняй напористо выпирал Кондрата из ЦК, суля престижную должность, однако Кедров понял, что через год-полтора его пошлют – вернее бы сказать, ушлют! – куда-нибудь в Африку, чтобы избавиться от Героя войны, мешающего насаждать новые порядки. Ясное дело, та тревожная тягомотина на полгода стала главным событием его жизни, чего греха таить, – бессонница одолевала. А женитьба на Зине – разве она не была главным событием, залогом семейного счастья? Наконец, тягостный переход из безбедного номенклатурного статуса в юдоль полунищего пенсионного существования, «эмиграция» из СССР в Россию – несколько лет это, с позволения сказать, событие оставалось для него главным содержанием бытия.

Но так Господь сотворил человеков, что былое постепенно отодвигается на задворки памяти, за далью лет взрывная пылкость чувств затухает, и главным становится то, к чему лежит душа сегодня, чем неотступно заняты сиюминутные думы. И горячо увлёкшись замыслом широкого семейного застолья, на котором он обязан собрать клан Кедровых, Кондрат не стеснялся признаться себе, что им овладела идея фикс. Он шаг за шагом обдумывал текущий расклад и, находясь «за кулисами», словно режиссёр, наущал «действующих лиц», что делать и кому что говорить. Да и сам активничал. После визита Алёны в Батурино подсказал ей тактику разговора с мамой, а саму Варю «размягчил» в чувствах, осторожно подкинув мысль о неминуемых возрастных трудностях жизни. Провёл философский разговор о завтрашних днях с Матвеем, который безрадостно тянул бюрократический воз, не видя перспектив вплоть до пенсии. Разумеется, с сыном он был откровенен. Но тоже не до конца, не надо ему знать о сути многосторонних отцовских переговоров, Дмитрий озабочен перестройкой дома, пусть ищет связку с Матвеем.

Новые неустанные заботы, оттеснив мелкие повседневности, с утра до вечера поглощали его мысли и чувства. А прежний опыт – главный кадровик ЦК КПСС! – позволял неотступно держать ситуацию на контроле, отзываясь на её развитие умелыми режиссёрскими «ходами». И погрузившись в эту текучку, сам не заметил, как его идея фикс начала воплощаться в реальность, и гораздо быстрее, чем он предполагал изначально.

События понеслись вскачь.

Алёна, умудрённая дедом, красочно поведала маме о своей поездке в Батурино – во-первых, на старых папиных