От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

Но во время обстоятельной экспертной процедуры и обеденного застолья не отпускало Матвея странное, непонятное чувство, возникшее после встречи на просёлке. Оно шло как бы вторым планом: он говорил о строительных заботах, но в душе копилось нетерпение – скорее бы завершить деловой визит, чтобы разобраться в обуявшей его неразберихе чувств. Пришлось обуздать внутренний зуд, не торопиться, за трапезой глубокомысленно порассуждать о политическом мироустройстве, сверяя часы с Дмитрием и Ульяной, без чего сейчас не обойтись. Но беседа не поглощала его полностью, в фоновом, как бы автономном слое мыслей шла своя работа, и в глубинах сознания замаячило: а что, собственно, мешает перед отъездом в Москву глянуть на бывший коровник? Захотелось даже выспросить Дмитрия о стройке здешнего заводика. Чуть было не заикнулся, но в мешанине чувств внезапно вспыхнула красная лампочка запрета: нет, не надо!

Этот же запретительный сигнал полыхнул в сознании, когда Матвей, обговорив с хозяевами скорые встречи, вырулил с Алёшиного бугра, намереваясь разыскать старый коровник. То, что в просторечье называют внутренним голосом, опять строго продиктовало: «Нет, не надо!» И он напрямую пошёл на просёлок.

Оставшись один, получив возможность без помех думать о своём, слово за словом перебирал в памяти разговор с Розальевым. Нет, этот идейный утилизатор мусора с философскими повадками не так прост. Ясное дело, он ищет управленца на свой заводик и не скрывает этого, потому спросил, чем теперь занимается бывший председатель колхоза. И это непроизвольное «Атлична!», когда услышал про госчиновника. Да, поначалу вроде бы отступился. Вроде бы… Но зачем принялся в подробностях вещать о переработке мусорного пластика? Зачем упомянул о безопасной пятой категории? О том, что коммуникации к бывшей ферме подведены? Зачем приглашал в гости?.. Неожиданно вспомнилась притча, услышанная от Вари, любительницы почитывать сборники мудрых мыслей. Некий устроенный в жизни человек начал донимать волшебника просьбами сделать его счастливым. Волшебник добавил ему того, этого, а тот всё не унимается: почему не делаешь меня счастливым? И волшебник сказал: иди домой, зажги очаг и не думай о белом медведе, тогда и станешь счастливым. Ну, ясное дело, о белом медведе этот искатель счастья не думать уже не мог и навсегда потерял счастье. Вспомнив ту притчу, Матвей улыбнулся – очень уж в руку! Розальев тоже подбросил ему «белого медведя» – нечто такое, о чём он не думать уже не мог. Хитро! Похоже, этот философствующий бизнесмен средней руки – неплохой душевед. Но при чём тут Лев Толстой?..

Всколыхнулось в душе нечто далёкое, казалось, забытое, давно вычеркнутое из жизни. Вспомнился таёжный Сухой Лог на берегу Оби, где он вырос, а потом командовал совхозом. Ну и времечко было! Всяко-разное! С утра до ночи волчком крутился, ранний подъём не зависел от позднего отбоя. Вроде бы из всех щелей сквозило, а всё равно тепло было. Зла не хватало на районных формалистов, которые при любом неплановом манёвре по рукам били; он не брал под козырёк, а потому в районе, да и в области, его взяли на карандаш. А жизнь всё равно была в радость! В радость, и всё! Не то что заунывная министерская тягомотина. Если бы не Варя, создавшая семейный уют, разве выдержал бы он двадцать лет бюрократической каторги? Нет, не по характеру ему чиновничья повинность, но что делать? Сколько сердечных разговоров с Варей было о том, чтобы уйти в свободное плавание, начать своё дело. Но какое? Где взять стартовый капитал? Влезть в кредитную петлю? Да и непригоден он для бизнеса, слишком простодушен, доверчив… В общем, не соблазнились они призрачными надеждами, сошлись на том, что от судьбы не утаиться, голодную слюну не глотаем – ну и ладно. Что делать, так уж выпало Матвею, – э-эх, твою степь! – до конца дней своих в лесу листья подметать, до пенсии тянуть министерскую лямку на тыловых должностях, душевные муки претерпевая. Жить в разладе с собою, пока не унесут с ринга.

С годами свыкся, замело песком барханы. И вдруг!

На трассе не гнал, тащился в правом ряду за потрёпанной фурой, опасаясь, что из-за дурацких тараканов в голове, из-за смуты в мыслях рассеян, за дорогой смотрит вполглаза. В голове крутились обрывки воспоминаний, болтовня Розальева, и домой он заявился сам не свой. Варя сразу учуяла непорядок, насторожившись по части размолвки с Дмитрием или Ульяной, но он успокоил, сослался на тяжёлую дорогу в два конца за один день и, отказавшись от ужина, завалился спать в восемь вечера.

Конечно, заснуть не мог. Снова разговаривал сам с собой, снова, сменяя друг друга, наплывали то воспоминания о душегрейном прошлом, то тяжёлые мысли о том, что он впустую тратит жизнь на нудную аппаратную службу, к которой душа не лежит. А годики-ходики тикают, заводная гиря всё ниже к полу…

В десять встал, оделся, сказал Варе:

– Пойду пройдусь. Не лежится, наверное, слишком устал…

За те годы, что он жил здесь, в квартале поднялись придомовые деревья, затенявшие фонарный свет; разлапистые кусты, цеплявшие одежду, начали подрезать. Обычно он прогуливался здесь с Варей, но сейчас ему требовалось одиночество – он обязан разобраться в душевной смуте, не дававшей покоя. Сцепив за спиной руки, медленно вышагивал по узким междомовым проездам, сторонясь редких машин. Такой эмоциональный стресс, такой непривычный беспорядок чувств с ним когда-то уже случался. Из жизненных далей возникли дни, когда он увидел безмужнюю соседку Варю, понял, что для него это единственный шанс создать семью, и маялся в смятении: что делать, как обозначиться на её горизонте, да и нужно ли менять холостяцкий образ жизни?

Вспомнил те дни и, словно по волшебству, успокоился. Нет, разумеется, ничего не решил, даже не начал обдумывать, но стала ясна причина смятения, и беспорядок в чувствах сменился пониманием того, что с ним происходит. Ну конечно! Снова последний шанс изменить образ жизни!

Он всё-таки добрался до сути сутей, до глубины своих глубин.

Но в далёкие годы случайного знакомства с Варей им владело чувство беспросветной безнадёги, и в растерянности он бросился за помощью к Кондрату Егоровичу, как учил отец, пал ему в ноги. А сегодня он знает, что надо делать, сегодня у него есть Варя, да он и не вправе решать жизненный вопрос в одиночку.

Резко развернулся, решительно зашагал домой.

Потребовал свежего крутого чая, угомонил встревоженную Варю, усадив её за кухонный обеденный стол, и залпом, без пауз и запинок, всё выпалил.

Конечно, она его поняла, вопрос-то был не просто больной, а воспалённый, Матвей тысячу раз жаловался на тяготы постылой кабинетной службы. Но у женщин свой склад ума, своё восприятие семейной жизни, женщины осторожнее мужчин, они не склонны рубить с плеча, поддавшись