От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

сознании с преданиями о богатырских подвигах – тоже ведь мифы. Да, советская утопия стала для народа целительной вакциной, позволившей выстоять перед западной цивилизационной заразой. А ты словно духовной сивухи хлебнул, совок из-за колбасы клянёшь…

Арсений прекрасно устроился в рыночной жизни, не дерзал числиться патентованным патриотом и в мыслях не держал идею реставрации, о которой талдычили коммуняки. Но он следил за циркуляцией мировых новостей, а профессия побудила познакомиться со звонкой книгой Жака Атали «Эра денег». С годами он усвоил, в какую бездну катится мир, почитающий смыслом бытия комфорт, поклоняющийся культуре «Биг Мака», погрязающий в грехах и разврате. И в каком-то из сумасбродных раздумий ему явилась странная мысль. Вседозволенность самодовольной Америки, забуревшей после разгрома СССР, внезапно – да-да, вдруг! – подтолкнула Арсения к выводу, что русская катастрофа 90-х заметно ускорила аморальное, гендерно-развратное гниение Запада. Отсюда и пошёл его повышенный интерес к СССР. А дальше – больше: несбыточные соблазны советского рая, по его мнению, отзываются сегодня в народной душе неприятием непотребства и разгула низменных страстей, смертельно заразивих Запад.

Эта персональная картина мира, эти сумасбродные думы давно варились в его мозгах – время от времени, в часы отдыха, – и не было ни повода, ни замысла собрать их во что-то единое. Но сейчас, в умственной, по терминологии матери, схватке с братом Арсений испытывал особое ясномыслие. Он не готовился к такому разговору, он импровизировал, на ходу развивая свою идею. И был готов продолжить поучения, перейдя к неизбежному в перспективе реваншу русской истории, – предвкушая будущее, он верил в него! Но сработал инстинкт опытного страховщика: «Хватит! Будет перебор!»

Перевёл дух и умолк.

Терентий зло хмыкнул:

– Ну ты наблатыкался, советчиной стал… А всё равно тухлое было время, пошлое у нас прошлое… Да и сегодня гноище… – Скривился. – Тяжелее жить стало легче…

О жизни уже не говорили, по кельям разошлись молча. Но Арсений долго не спал, прокручивая в голове свой страстный монолог. А засыпая, вспомнил странные слова Терентия про теперешнее гноище, и снова мелькнула мысль об интриге питерского зигзага его жизни.

В тот раз они больше не виделись: когда Арсений проснулся, мать сказала, что Терентий спозаранку ушёл в леса.

11

Батурино и впрямь просыпалось после спячки 90-х. В тот день, когда братья Меланины выясняли отношения по исторической части, в старинном селе случились ещё два события, достойные упоминания.

На дальней от Алёшина бугра околице остановился чёрный «Мерседес»-кубик, и из него вышел стройный, выше среднего роста человек лет пятидесяти – Марат Розальев. Он прикатил в Батурино под видом фермера, который затеял перевести сюда молочное стадо, которому тесно на подмосковных угодьях. В районе сказали, что здесь ещё не рухнул в пыль старый коровник, его можно подремонтировать, а выпасов и земли под люцерну, фацелию или клевер в избытке.

Два остова былых кирпичных ферм без крыш, окон и дверей сиротливо маячили среди пустого поля примерно в трёхстах метрах от деревенской околицы. И Розальеву стало ясно: он нашёл то, что искал. Его глаз сразу засёк бетонные столбы электролинии – конечно, без проводов, – шагавшие к бывшему коровнику. Опытному человеку они сказали обо всём: ферма построена не ранее семидесятых годов прошлого века в махровом советском стиле, добротном и затратном – подведен газ, есть водопровод и канализация. Разумеется, оборудование пришло в негодность, но для ремонта ему, Розальеву, на все болты гаек хватит, ремонтировать – не заново строить, положив полжизни, время и деньги на согласование проекта и обхаживание надзорных экзекуторов. Уж что-что, а такие хозяйственные максимумы Розальев щёлкал как семечки, предпочитая не пробивать стены чиновничьих фортеций, а искать в них входные двери.

По заросшим травой останкам бывшей бетонки прогулочным шагом двинулся к развалюхам. В кармане дрогнул смартфон, эсэмэска от Воструна сообщала, что деньги на счёт пришли и в Подольске завтра начнут демонтаж. Этот толстяк, склонный к пережору и страдающий сквернословием, эта фастфудная задница своё дело знала, нашёл-таки покупателя на устаревшую оснастку. Что ж, добрая весть. «Поднимаясь ввысь, с воздушного шара сбрасывают всё лишнее», – подумал Розальев.

Осмотрев развалины фермы, пришёл к выводу, что один коровник пустит под дело, а во втором можно разместить обеспечительные службы и бытовки, без которых – он это твёрдо знал – никак не обойтись. Что ж, у каждого под ногтями своя грязь: из-за них могут взнуздать солидным штрафом, а то и санкции наложат, людям не положено бытовать на производстве, да и готовить там будут не фуа-гра, а шаурму. И надзорную инспекцию не пошлёшь лесом, полем или водной гладью… В отличие от верблюда, Розальев видел свой неприглядный горб, портивший благостную картину. Но что делать, се ля ви, ему не впервой что-то кумекать в таких случаях – затруднительных, однако не безвыходных. Впрочем, перво-наперво надо определиться с размером кредита. Большой-то кредит дают под низкий процент, а маленький – под высокий, вот и думай…

Возвращаясь к машине, прикидывал, сколько бетонных плит понадобится для обновления трёхсотметрового тупичка. Надо учесть и зимнюю снежную заметуху, которая в чистом поле громоздит непроезжие сугробы. И уже подходя к деревне, глядя на неё со стороны, обратил внимание на крайний у околицы дом. Вернее, взгляд зацепился не за сам дом, старый, одноэтажный, обшарпанный, а за то, что возвышалось за ним, – причудливо изогнутую крышу большого строения. С околицы свернул в улицу, и его глазам предстал нарядный, богато разукрашенный особняк. Ну пряник! Глухой железный забор закрывал первый этаж, но второй, с двумя мансардами, был виден хорошо: торец одной был ярко-жёлтого цвета, второй – затейливо разрисован ярко-красными разводами; на них празднично смотрелись синий и белый оконные наличники.

Розальев с удивлением рассматривал красочное чудо, выглядевшее помпезным на фоне деревенской серости, но вдруг щёлкнул замок калитки, и из неё шагнул… Лев Толстой, словно сошедший со знаменитой фотографии, – с окладистой бородой, в подпоясанной толстовке.

– Я видел, вы смотрели старый коровник, – без приветствия обратился он к Розальеву. – Землица муниципальная, и её пустили в продажу. На той неделе один приезжал, да сказал, что корчевать эти коровьи бараки дороговато выйдет.

Марат, слегка растерявшись, буркнул:

– Сносить коровники не буду.

Толстой разгладил бороду, недоверчиво покачал головой.

– Неужто у нас снова стадо появится?

Не желая продолжать тему, Розальев вспомнил старую разговорную хитрость и ответил вопросом на вопрос:

– А терем у вас красивый, расписной. Богато живёте! Сами проектировали?

Лев Толстой опять разгладил бороду, махнул рукой в сторону околицы, усмехнулся:

– Вона мой терем, в нём жизнь сутулая. Надо бы крышу наладить, да в вёдро она не течёт, а в дождь какая работа?.. Здеся-то я сторож. – И, видимо, зная по прежнему опыту, каким будет следующий вопрос, пояснил: – Амуниция моя от хозяев,