От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

солидной компании и попал в поле зрения президента Союза страховщиков Юргенса – по словам Ванходло, случайно, волею судеб. Но Арсений, слушая приятеля, в душе усмехался. Он знал, как это делается.

Когда в Ленинграде, недавно переиначенном в Петербург, Меланин искал клиентов для имущественного страхования, ему удалось через череду знакомств добиться встречи с назначенцем Собчака, куратором этих дел. Прибыл в Смольный, красочно расписал новому городскому решале прелести своей компании, потом оторвал от настольного кубарика листок и черкнул: «20%». Комментарии не требовались, успевший умудриться на солидной должности чиновник кивнул и порвал листок, поняв, что будет иметь двадцать процентов от страховых взносов. С того дня он активно понукал подопечных заключать договора с компанией Арсения. Через пару месяцев Меланин снова заглянул к нему. Хозяин кабинета, в элегантном костюме и стильном галстуке с классическим треугольным виндзором запер дверь на ключ, достал из сейфа бутылку коньяка и предложил выпить за новое «деловое сословие», к коему они теперь принадлежат. После второй рюмки принялся сплетничать о Собчаке: мэр навестил в больнице больного телевизионщика Невзорова с авоськой апельсинов и бутылкой кефира. А после третьей охотно согласился познакомить страховщика с коллегой из Смольного, который был нужен Меланину для решения жилищной проблемы.

Вот так делались в те годы дела, карьеры и деньги. А потому росcказни Ванходло, как он «случайно», на дурака познакомился с президентом Союза страховщиков, Арсений пропустил мимо ушей. Принял к сведению главное: Вениамин стал неформальным подручным большого шефа. И это было правдой: когда Юргенса сделали вице-президентом влиятельного РСПП – Российского Союза промышленников и предпринимателей, шеф позвал Ванходло с собой. Для Вениамина это был карьерный прыжок, и «дальнобойные» мысли побуждали Меланина периодически общаться с ним – мало ли, как и что?

Задумав на денёк заглянуть в столицу, Арсений заранее созвонился, и они приземлились обедать в ресторане отеля «Метрополь». Ванходло, слегка раздобревший, лоснящийся, солидный, «горел» своими должностными обязанностями и с ходу начал с того, что Юргенс – политическая фигура большого калибра, с будущим:

– У него карьера пошла ещё при советах. Скромненько начал в ВЦСПС, и вдруг в 80-м его шлют в Париж, в ЮНЕСКО. На пять лет! Ты представляешь, что значило при советах на пять лет угодить в Париж?! Я думал, его туда КГБ депортировал, они такие крыши ой как любили. Но нет, он вроде бы чистый. Значит, чья-то о-очень мохнатая рука. А сейчас Игорь Юрьич на глазах растёт в государственного деятеля. Ну, посуди, опыт огромный – в 90-х был главой Международного страхового комитета, в таком котле варился, что теперь сам хоть суп, хоть кашу из топора сварит – что закажут.

Весь обед Ванходло по поводу и без повода возвращался к восхвалениям Юргенса, набивая себе цену, не скрывая, что намерен сделать в его шлейфе, чем чёрт не шутит, политическую карьеру, ибо с помощью Игоря Юрьича получил пропуск в «супермаркет возможностей» – выбор потрясающий. Перед расставанием заказал по пятьдесят «Белуги» и предложил брудершафт, намекая, что к будущим великим делам сможет подключить и Арсения. Держись рядом!

Расплачивался сам – Арсению вмешиваться не позволил, – и не кредиткой, а наличными, достав из кошелька пятитысячные. Хохотнул:

– Чем беднее страна, тем крупнее у неё купюры.

Меланин слушал с интересом, стопку опрокинул не без удовольствия, однако в голову услышанное не брал: страховой бизнес устраивал его сполна, в иных деловых мечтаниях он не нуждался. Вдобавок этот выдумщик склонен к фантазиям.

В тот момент Арсений не думал не гадал, как странно и непредсказуемо аукнется проходной, непримечательный обед в отеле «Метрополь».

На подъезде к Переславлю-Залесскому Арсений напрочь забыл о мимолётном свидании с Ванходло. Мысли были заняты встречей с Терентием.

В Батурино за крестьянским родом Василия Меланина издавна числилось странное прозвище «негабаритных». Они помнили себя со времён поземельной общины, народившейся после реформы 1861 года, когда землица, нарезанная по едокам, требовала слияния хозяйственных интересов. Наделы враздрай разбросали по округе, с весны до осени мотаясь с клина на клин, сто раз колёса дёгтем смазывали. Вдобавок самодержец навязал общине круговую поруку, вменив ей исполнять чужеродные обязанности, вплоть до порки и ссылки в Сибирь по приговору «мира». Через общину взыскивали выкупные платежи, недоимки, земские налоги, акцизные сборы на табак, соль, спички, сахар. И, тем не менее, крестьянин держался за общину, спасавшую от нищеты, при Столыпине на отруба здесь вышли единицы. А после революции, когда землю нарезали удобно и отменили царские повинности, община и вовсе расцвела. Деревня жила артельным духом, всюду возникали самостийные крестьянские сообщества и товарищества по обработке земли.

Подкосила их перелицовка в колхозы с жёсткими порядками, согнавшая домашних бурёнок в безликое стадо и ударившая по вековому общинному духу русского крестьянина.

Меланинские деды-прадеды по отцу-матери, впитавшие артельные навыки, при всех столбовых поворотах русской деревни выламывались из ходовых настроений, потому и считались негабаритными. Вечно жили по-своему. Но так получалось, что каждый раз они торили дорогу, на которую в итоге сворачивали батуринские однофамильцы. Деды стояли у истоков земельного товарищества, да и родительское поколение не подвело. В войну, когда отец воевал, мать стала первой в тверских пределах женщиной-бригадиром. После Победы её избрали председателем сельсовета, а отца, однорукого фронтовика, – колхозным парторгом. Простая, крестьянская, однако не рядовая была у них семья, потому и сыновей сызмальства готовили к большой жизни. Но на Терентии, считал Арсений, случился сбой. Терентий получился слишком негабаритным.

Чудачить он начал в студенческие годы, что тревожило тяжело болевшего отца – осколок в лёгком достал его после войны. А когда отец умер, Терентий и вовсе пошёл вразнос. Арсений в ту пору только входил в понимание жизни, на смыслы, исходившие от брата, не отзывался, но был потрясён, когда вдруг обнаружилось, что Терентий расплевался с Ленинградом и перебирается в глухую сибирскую тайгу. Нет-нет, не за романтикой, о которой в те годы шумели неумолчно, а «по нужде».

Братья сидели в дешёвом кафе на Гороховой, которая в ту пору звалась Дзержинского, и Терентий клял кагэбэшных тварей, объявивших на него охоту. Арсений, с головой нырнувший в проектировочное дело, недавно вернувшийся из месячной командировки в Киргизию, а брата не видевший полгода, не мог не заметить, как он изменился. Осунулся, лицо заострилось, в углу левого глаза наметилась ранняя «гусиная лапка». А перемены в сознании были радикальными. В понимании Арсения интеллектом брат давно перерос профессию лесника; ещё отец кривился от того, что Теря «ударился в философию», подразумевая под философией его ворчливые суждения о дурацких несовершенствах жизни и сволочизме власти. Но теперь Терентий говорил на новом, незнакомом языке.

Понимая, что брат не скажет про обстоятельства «охоты», да и не желая вдаваться в эту