От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

потрясений. А что до групповщины, вы правы, её было с избытком. Даже в ЦК с вашими проблемами разбирались… Ну, ладно, теперь о главном. Человеку опытному, Маркову уже в 90-м стало ясно, что готовится погром советской литературы. Он и фамилии завтрашних погромщиков называл, но не в них суть, чего мутный осадок взбалтывать. Любопытно, что эта беда его не шибко волновала, считал, что будет как с возвращённой литературой – помните? В перестройку валом пошли книги, запрещённые при Сталине, Хрущёве. Так же, по Маркову, потомки вернут лучшие книги советских лет. Его беспокоило другое: литературное поле окажется выжженным, как после войны, ибо нынешних писателей спишут за ненадобностью, замолчат намертво, перевернут шахматную доску. И, как черти из табакерки, явятся кто попало. Их-то Марков более всего и опасался. Помню, сказал, на мой взгляд, пророчески, почти дословно помню: «После погрома кто первым выскочит, того и тапки… Без борьбы, без конкуренции с предыдущими поколениями. А кто в литературе больше всех суетится? Известно, бездари, у кого за душой ничего нет, кто жизни не знает, без биографии. Духовная босота. И если они власть захватят, то будут себе подобных пестовать». А сбылось ли пророчество, вам виднее.

– В бровь, в глаз или в молоко? – повернулась Алёна к Трофимычу, который усиленно занимался шевелюрой. – Деда, извини, не в твой адрес, но есть у нас приятель, который от сложных вопросов отмахивается коронной фразой: «Волхование и блуд». Ну что, господин Фильчагин?

Трофимыч ответил тихо, сдавленно, как бы громким шёпотом:

– Гений! Гений ваш Марков, вот что я вам скажу. Как в воду глядел, так оно и вышло. А уж босота… Гений! – Придя в себя, повысил голос. – Но всё же, Кондрат Егорович, мухи отдельно, котлеты отдельно. Я в тусовке человек новый, пришел из медицины, которая, как известно, есть самая-самая жизнь. И не мог понять, отчего настал упадок словесности, почему валом валит фантастика, постмодернизм. Исторических много, филологические романы пошли, книги о книгах. Отрицателей полно, которые не творят, а вытворяют. Авангардизм утверждают через матерщину, сортирный сленг, через отсутствие знаков препинания. Это же литературный помёт, ворох пустых слов.

– У них там литературный террариум, деда.

– Не мешай, не перебивай. А вот о времени нашем… Актуальной литературы о реальной жизни шаром покати, никто эпоху не свидетельствует, социальных романов нет… Но что до бездарей и межеумков… Нет, Кондрат Егорович, сильных писателей у нас есть. Знаний хватает, Карамазова с Каракозовым не путают, либерти от фридом отличают. Но жизни, жизни не знают! Классика наша осмыслением своей эпохи была сильна, а сейчас этим и не пахнет – вот беда. Марков прав стопроцентно… Говорю же, я новичок, пришел из клинической медицины, из глубин страданий, и мне это в нос бьёт. Наверное, принюхаюсь, перестану бузить… А ещё вот что скажу: кожей чую, нынешние, которые на слуху, зачинщики, особо из провинции, ой как не верно живут – в литературном обиходе. По Маркову, первыми в тапки прыгнули, и уж такие спесивые, столько амбиций… Не осознают, что завтра само время схватит их за хлястик и дальше не пустит. – Завершил спич патетически: – Их будущее на кладбище иллюзий.

– О-о, Алёна, с этим молодым человеком есть о чём беседовать, адреналиновый парень, придёт время, многих нахлобучит. В двух словах интереснейшую лекцию прочитал! Новыми познаниями обогатил. Трофимыч, ценю людей, умеющих соглашаться, но… с умными оговорками. Так завернул, что и не разогнёшь: Марков – гений, но котлеты отдельно. Молодец! – Поднялся из-за стола. – Алёна, беру с тебя слово, что в нашем доме эти литературные посиделки не в последний раз.

Прощаясь, напомнил внучке:

– Принимайся за дело сразу, не тяни. В Батурино поторопись.

И заговорщицки подмигнул Трофимычу.

10

В Батурино Арсений ехал через Первопрестольную. Вернее, летел – из Питера добираться теперь легче через Москву, а не автобусами из Твери, как было в безумные перестроечные времена. В самолёте вспомнилось отчаянное путешествие в столицу, когда он метался в поисках новой профессии, швырнув коту под хвост двадцать лет проектировочного стажа. Странное было время – широких горизонтов и туманных перспектив. Сколько смельчаков с разбегу, набрав скорость в бешеной круговерти событий, словно с трамплина, прыгали в 90-е, в океан возможностей, чьи волны должны были вынести их к процветанию. Но начался отлив, и они разбились о каменистое дно. А Меланин головы не терял, пощупал, не холодна ли водичка, только потом шагнул. И вот уже набирается двузначный страховой стаж. И служит он не офисным клерком, а руководит заметной на рынке компанией. Нет, не прогадал, подавшись в страховщики, сменив на переломе эпохи поприще конкурентной драки. Крупно рискнул, зато выиграл. Сдержал данную себе клятву не пропасть в рыночной жизни.

Заодно решил повидаться в Москве с добрым знакомым, которого обрёл на новом витке судьбы. Вениамина со странной фамилией Ванходло он заприметил ещё на курсах страховщиков. Слушатели экстренного интенсива «заседали» в подсобке Финансового института на неизвестно где добытых, явно не конторского происхождения венских стульях с гнутыми ножками – среди них был и один виндзорский стул. Записывать контексты лекций на коленках было жуть как неудобно, и Ванходло не переставал красочно ворчать по этому поводу, порой вызывая общий смех. Единственный коренной москвич в группе, собравшей, по мнению Меланина, провинциальных авантюристов, он, в отличие от остальных, не был безработным – старший научный в Институте химии на Ленинском проспекте! Но зарплату задерживали месяцами, каждодневного посещения не требовали, и Вениамин для подстраховки овладевал профессией страховщика, хотя не спешил увольняться из института. Безусловно, он был предусмотрительнее Арсения.

Знаток Москвы, Ванходло в один из выходных предложил съездить в Тёплый стан, на водохранилище, на красочные гребные гонки. С ним было легко, даже весело. Говорливый, смешливый, он был набит забавными историями на любой случай, и по дороге специально для питерца Арсения вспомнил одну из них.

– Мой родственник Пётр Иваныч до войны часто мотался в Ленинград. Ну, сам знаешь, вечерами в гостинице скука, и он развлекался: взял в телефонном справочнике фамилию Петухов и названивал, требуя Курочкина. В ответ, сам соображаешь, брань… А потом была блокада. И после войны Пётр Иваныч, оказавшись в Ленинграде, набрал въевшийся в память номер, попросил Курочкина. Арсений, как ты думаешь, что услышал? Он услышал счастливый, да-да, именно счастливый голос: «А-а, ты жи-ив, сволочь!»

Было ясно, никакого Петра Иваныча в природе не существует. Выдумщиком Вениамин был отменным.

Потом они сподобились на пару совместных прогулок по старой Москве, позволивших обсудить более широкий круг вопросов, нежели страхование. И обнаружив сходство позиций, обменялись телефонами. Иногда, по датским поводам, особенно под Новый год, созванивались. Арсений не терял Ванходло из виду.

А Вениамин преуспевал. Делая страховую карьеру, возглавил отдел в