От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

Полчаса безрезультатно и, возможно, всё-таки кругами блуждали они по бесконечному лесу. Трофимыч словно в рот воды набрал, потом объяснял, что не хотел отвлекать её от поисков выхода из тупиковой ситуации. Но усталость брала своё, Алёна поняла, что надо отдохнуть и пораскинуть умом, что делать дальше. Увидела невдалеке прямую высокую липу, неизвестно как попавшую в это разнолесье, подошла и плюхнулась у её подножья.

Трофимыч присел рядом, начал бубнить, что если они выберутся отсюда, надо поднапрячься и купить сотовый телефон. А Алёна, закрыв глаза, прикидывала, не двинуться ли напрямую? Рано или поздно куда-нибудь да выйдем.

Поднялась и снова пошла, сама не зная куда.

Поблуждав ещё минут десять, опять увидела ту мощную липу и окончательно уразумела, что они ходят по кругу. Это была катастрофа, чуть слёзы не навернулись. В отчаянии подошла к дереву, чтобы снова отдохнуть, и с удивлением поняла, что они сидели не здесь.

Это была не та липа!

У сильных натур – а Алёна из Кедровых, дед Герой! – в роковые минуты случаются внезапные озарения; без раздумий и анализа в мимолётный миг умеют они найти ответы на угрозы тяжких обстоятельств. Позднее Алёна много раз пытала себя, как ей удалось вдруг – да-да, вдруг! – разгадать тайну тех могучих лип, и не могла понять, как это случилось. По наитию? Нет, интуиция здесь ни при чём, наверное, где-то в глубинах мозга хранилось когда-то читаное, и в пиковый момент память мгновенно выдала самое нужное. Но, так или иначе, а тогда, в лесу, она сразу поняла, что надо делать.

Обернувшись, искала взглядом ту, первую липу – и нашла! Затем мысленно проложила прямую между двумя лесными гигантами и по этой прямой решительно устремилась вперёд. Сердце колотилось и от вспыхнувшей надежды, и от страха ошибки; идя напролом, руками раздвигала ветви молодого орешника, чтобы не сбиться со спасительного курса. И – о Господи! Шагов через пятьдесят, а, может быть, сто – Алёна не считала – она углядела среди светлой листвы тёмный, толстый ствол ещё одной высоченной липы.

А сразу за ней открылись взгляду кирпичные развалины.

К этой разрушенной временем старой барской усадьбе и вели остатки липовой аллеи вековой давности.

Обошли вокруг развалин и оказались… на деревенской улице. В ближайшем огороде копошилась женщина, и воспрянувший духом Трофимыч спросил через штакетный забор:

– Скажите, как пройти к шоссейной дороге?

– Идите прямо, на другом конце деревни к ней и выйдете, – махнула она рукой.

– А деревня как зовётся?

– Мячково.

Стало ясно: в лесу они сделали большой крюк и вышли к задам Мячково, которые когда-то, до прокладки асфальтовой шоссейки, были фасадом, – туда и вела липовая аллея, давно утонувшая в глухом лесу.

Через пять минут быстрого шага упёрлись в трассу. А спустя десять минут бега лёгкой трусцой увидели на обочине «копейку», вокруг которой топтались Томулец, Буцдарин и Карагач.

Обратная дорога началась шумно, грибники хвастались трофеями. Но всех перекрыл восторженный голос Трофимыча, который в лирическом угаре эмоционально повествовал, как они с Алёной заблудились, как увидели старую липу и гениально сообразили, что это остатки традиционной липовой аллеи, которая сто или двести лет назад вела к старинной барской усадьбе.

– Он уже написал свою историю, – флегматично заметил Буцдарин.

– Выдумал от начала до конца, – уточнил Карагач.

– Зато какая фантазия! – воскликнул Томулец.

Но Трофимыч был в ударе. Смакуя, как блистательно они с Алёной разгадали тайну огромной вековой липы, росшей среди малорослого орешника, он творчески развил мысль о деревьях-великанах, которые возвышались над рядовым лесом, указывая путь. И под эндшпиль горячего монолога воскликнул:

– Ну как вы не понимаете! Это же символы! Пушкин… Достоевский… Шолохов… Леонов… Вот они, гиганты русской литературы, высящиеся над безбрежьем нашей словесности, указующие путь нам, их потомкам.

На подъезде к Москве заиграл «Катюшу» сотовый телефон Томульца. Судя по его возбуждённым репликам, звонок был неожиданным и приятным.

– Какими судьбами? Ты в Москве?.. Неужели? Да ну-у? Вот это да! Поздравляю. Слушай, мы хорошей компашкой сейчас завалимся в «Му-му» на Старом Арбате, подваливай к нам… Напротив театра Вахтангова. Метро? Можно с Арбатской, можно со Смоленской… До встречи.

Распрощавшись, объяснил:

– Это Миша Сергейцев из Мурманска, отличный парень и критик неплохой. Знаете, почему в Москве? Завтра летит во Владивосток, представляете? У него мохнатая рука в статусной обойме, вот ему и подбросили командировку с билетами за мульон. Мечта! Он их нахваливает, книгу про них издал. Вернее, так: он писал, а уж издать-то… Сами понимаете. Там, братцы, всё схвачено. Улицкая говорит: «Лена Шубина». Лена! А эта Шубина в издательствах главная воротила.

В «Му-му» официантов нет, самообслуживание, каждый берёт по своему карману. Но решили не выпендриваться, однако и не мелочиться: что взял Томулец, тем и остальные загрузились, обязательно с фирменным стаканчиком фруктовой воды. И с подносами спустились по крутой лесенке в подвал. А там – садись за любой стол, полумрак, уютно.

Первым делом опрокинули по фруктовой, опорожнив стаканчики, и Карагач извлёк из плечевой сумки крепкое, извинившись, что оно по обстоятельствам места и времени незапотевшее. Разлив всем, кроме Алёны, которая отказалась, спрятал бутылку, чтобы на дружескую компанию не настучали уборщики посуды, коих здесь обзывают «клиринг-менеджерами», по поводу чего мастера русского слова вдоволь поплевались в адрес хозяев забегаловки.

– Ну что? За наш кустарный промысел? – провозгласил Томулец. – Хорошо сидим.

– За мыслящее сословие, – уточнил Карагач.

– За тяготы сочинительства, – выпив, крякнул Трофимыч.

Изголодавшаяся компания уткнулась в тарелки, и чувствовалось, что каждый готовится «выступить» то ли со своей душевной болью по поводу нынешнего литературного безвременья, то ли с мистическим прозрением относительно будущего русской литературы. Алёна, не впервые принимавшая участие в таких дружеских трапезах, неплохо знала их тематическое меню и всегда с удовольствием слушала заливистый писательский трёп непризнанных гениев об изъянах текущей духовной жизни. Солировать, как обычно, предстояло Буцдарину.

Однако на сей раз сценарий оказался иным. К прениям компания приступить не успела – по лестнице в подвал спустился молодой человек в коричневом твидовом пиджаке, поджарый, выше среднего роста, с короткой стрижкой и волевой фактурой лица.

– О-о! Миша! – радостно вскричал Томулец. – Ребята, прошу любить и жаловать. – С паузой между именем и фамилией, повысив голос и растягивая слог, объявил так, словно представлял шоумена на сцене или боксёра на ринге: – Ми-и-хаил Сергей-й-йцев, Мурманск!.. Миша, поднимайся к раздаче, набирай поднос, мы ждём с нетерпением… Обязательно возьми стаканчик фруктовой.

Пока ждали, снова напомнил, что Миша – восходящая звезда литкритики, которую, судя по невиданной для провинциала, да и для нас