От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

бывают в маленьком неприметном ресторанчике на углу Большого и Малого Афанасьевских переулков – рядышком, двести метров от Староконюшенного, где жил Кедров. В этой укромной кулинарной фортеции они иногда и заседали. Не обжорный дом, но удобно.

А однажды Бобков повёз Кондрата в еврейский ресторан около метро «Новослободская» – отведать кугель, жаренную со шкварками и луком мелко резанную картошку, которую подавали на горячей сковороде. Это блюдо в его меню тоже значилось со звёздочкой.

Филиппа в ресторане знали, и гостей проводили на второй этаж, предложив столик в уютном эркере – словно отдельный кабинет с полукруглой стеклянной стеной и видом на окрестности.

Настроение у Бобкова было в некотором роде элегическое, грустно-печальное, задумчивое. Обычно при встрече он первые минуты уделял разговорам о погоде, городских пробках, бесшабашных самокатчиках, угрожающих прохожим, и прочей мимолётной чепухе. Это был профессиональный приём, который настраивал собеседника на спокойный, мягкий диалог. И только потом начинался разговор о деле.

Но на сей раз Филипп сразу приступил к делу, если делом можно было назвать размышления о жизни.

– Понимаешь, Кондрат, достигли мы с тобой шестого всхлипа молодости, – так теперь острословы считают десятки лет после первой двадцатки, – и одолевает меня грусть. Не возрастная, нет, по другому поводу. Представляешь, сколько людских радостей и скорбей довелось мне знать, сколько событий, сведений и фактов прошло через меня за толщу лет? Руководил контрразведкой, пятым управлением – занимался диссидентами, стал первым замом председателя КГБ, генерал армии. Столько видел, слышал и читал секретностей! Cущественное от ничтожного отличать умею. Знания не только интересны, но и поучительны, тянет поведать о них миру, а нельзя. Не имею права. Андропов однажды интересно сказал: мы словно ниппель – в себя впускаем, а из себя ни-ни.

Кедров удивился:

– Ты же ещё в 90-х написал прекрасную книгу о жизни, о работе. Переиздавал её, дополнял.

– Эх, Кондрат… Это книга моих оценок, понимаешь, о-це-нок политических процессов и событий. Только оценок, с минимальным числом фактов и фамилий. Сплошные компромиссы с былой реальностью, умолчания о персонажах и фигурантах. А конкретность при оценках, она особо важна. Но я не вправе! Даже сведущие люди не должны мои загадки отгадывать, очень уж наше дело тонкое.

Распробовали горячий кугель, и Кондрат вернулся к интересной теме:

– Ты знаешь, я тоже на секретных делах сидел. Но прошли годы, страна ушла, изменилось всё. Старые грифы не действуют, если не считать разведку-контрразведку, не исключено, там кадры сохранились. А в остальном… Помнишь, когда в МОСТе работали, сообща сообразили о тех, кто подбросил идею СОФЭ, которая страну в застой опрокинула?

Бобков улыбнулся:

– Я всё помню, так уж мозги устроены. И то помню, что конкретно ни о ком не говорил, про Арбатова сказал ты, а я лишь не возразил. С моей стороны речь шла о том, что тридцать экономистов, сделав чёрное дело, умотали в Штаты, в Израиль. А фамилии ни одной не назвал. Для меня это табу.

– Но в книге у тебя немало такого, о чём, по моим оценкам, можно действующих лиц назвать поимённо. Даже нужно! Пока я в твои резоны не вхожу.

Филипп надолго задумался, видимо, перебирал в уме случаи, о которых мог поведать, искал подходящий. Наконец заговорил:

– Случилась у меня в перестройку такая ситуация… Тогдашний медийный напор был мощный, дозы дезы запредельные, прорабы, как боевая саранча, давили на КГБ по разным линиям. И один из писателей – с именем! – требовал показать ему дело репрессированного отца. Грозил созвать митинг на Лубянке. Писатель так себе, но горлодёр первостатейный, он в той мутной воде рыбку удил, – я таких называю квадратной тарой с круглой крышкой. Возникла острая ситуация, да и сверху начали поддавливать. Он до ЦК добрался, помню, был острый разговор на Старой площади, где на меня нажимали. Я спрашиваю: так мне перед ним челом в пол бить или хватит в пояс поклониться? А мне твердят: «Филипп Денисович, вы должны понимать, какая ситуация. Настало время гражданского активизма. Уважьте его». Ну что ж, яволь! Пригласил его к себе, дал дело и сказал: «Садитесь за стол, читайте». А сам занялся бумагами. И что ты думаешь, Кондрат? Он долго читал, потом положил дело на стол и вышел из кабинета, не прощаясь. Больше я о нём никогда не слышал… Кондрат, он увидел, сколько и каких доносов на коллег понаписал его папаша. Потому и не хотел я давать ему дело, не хотел его конфузить. Но он настоял…

Умолк, видимо, вспоминая подробности того случая. Потом добавил:

– И вот представь, что я пишу об этом в книге. Да, имею полное право назвать его фамилию, рассчитаться за его подлости, никто не осудит, кое-кто даже похвалит. А я не могу себе этого позволить, Кондрат, не могу, и всё. Даже тебе не назову фамилию. Считаю, что не вправе обнародовать имена людей, с которыми контактировал по службе или в сомнительных ситуациях. Про Ахмадуллину, про Евтушенко – ради бога, у меня с ними контакты были не деловые, чисто дружеские… О! Коли пошёл такой разговор, скажу-ка тебе о знаменитом конфликте Евтушенко и Бродского, это же настоящий детектив…

Когда перешли к европейским блюдам, элегические воспоминания уступили место прозе дня. Родившись на правобережной Украине, Филипп с детства жил в Макеевке и малой родиной считал Донбасс, куда ездил ежегодно. Недавно был там и на вопрос Кедрова ответил удручённо:

– Меня своим считают, разговоры откровенные, по прежней привычке жалуются. Но раньше жаловались в расчёте на помощь, я помогал решать вопросы. Сейчас просят кое о чём доложить, знают, что я в группе генеральных инспекторов Минобороны. Жалобы совсем иные… Неладно там, Кондрат. Русский язык прижимают, в руководящее звено много западенцев просочилось. Не могу Хрущёву простить, что он их из лагерей досрочно выпустил. Вдобавок всех сразу! Двести тысяч! Крупнейшая ошибка, историческая. После войны в СМЕРШе мне бандеровцами довелось заниматься, знаю эту гниль. Порча… – Задумался. – Ведь я сопровождал из ссылки греко-униатского кардинала Слипого, в одном купе ехали, о многом говорили, суждения у него были нападательные, вожделений не скрывал. Но лицо держать умел, этого не отнимешь. А Слипый для униатов фигура особая, как матка в пчелином улье; для греко-католиков он служил каналом внешнего влияния. Сколько известно, потом в Риме пригрелся… Я потихоньку начал итоги подводить – не своей жизни, а нашего поколения. И униатскую тему ставлю в минус, не закрыли мы её из-за Хрущёва – она ещё аукнется.

Филипп тронул звучащую струну: итоги поколения подводил и Кондрат, тоже потихоньку – в том смысле, что всё чаще думал об этом в спокойные минуты, особенно на неспешных прогулках по староарбатским переулкам.

Их поколение жестоко выбила война. Но те, кто выжил,