От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

с вами, командировке на Дальний Восток, литературные вожди, о коих он пишет, начинают пестовать всерьёз, многообещающе. А потому он, возможно, знает то, что нам неведомо, и послушать его полезно.

Сергейцев спустился с подносом более полновесным, нежели у аборигенов «Му-му», а вдобавок с вазочкой фруктовой нарезки персонально для Алёны. Едва распробовав закуску, начал вещать:

– Честно говоря, страшно рад, что вы меня сюда затащили. В Москве бываю не так уж редко, но времени в обрез, деловых встреч выше крыши. В Мурманске-то сонное царство, я с местной организацией СПР не контактирую, пустое место, кстати, у них и в центре так же пусто. Чего с них взять, ищут завтра во вчера. Но в столице, помимо них, литературная жизнь бьёт ключом, столько ярких имён, что едва успеваю отслеживать их книги.

– А нас не покидает ощущение, что литературное поле сейчас лежит под паром, – возразил Буцдарин. – В каком смысле? Да в прямом. Под паром поле отдыхает, готовится к богатому урожаю в будущем. В будущем!

Но Сергейцев стоял на своём:

– Нет, ребята, не под паром, а под пара́ми. Сейчас новые таланты раскочегариваются, не чета прежним, с советскими корнями, которым пора уходить в осень. И уже не поросль, уже зрелые мастера, в 90-х перехватившие первенство у бывших, ныне вымирающих мастодонтов. Я вчера оформлял двухнедельную командировку во Владивосток, общался кое с кем и в очередной раз убедился, что наша литература в надёжных руках. Нет, не перевелись писаки русские – Пушкин, Пушкин это сказал, не я.

– Литературная мафия тоже новая нарождается, на пару с чиновниками, – вздохнул Карагач. – Теперь эта публика во всех премиях журит.

И тут веско выступил Трофимыч. Алёна знала, что это его любимая тема, которую он почерпнул в разговоре с Кондратом Егорычем. Но сегодня, против обыкновения, он не ссылался на человека, дружившего с Марковым, а говорил от себя. В его устах смена писательских поколений выглядела красиво, и он подцепил Сергейцева, посетовав, что зрелые мастера, о коих он глаголет, – просто шустрые ребята, первыми схватившие тапки после поминок по советской литературе. А талантливые они али способные, а может, и бездари, то бишь примитивные генераторы случайных слов, – сие пока неведомо. Пока ничего стоящего от них не дождались, да и вообще им, видимо, нечего сказать миру, пережёвывают историю да кропают биографии великих либо фэнтази. Козьма Прутков писал, что человек неспроста раздвоен снизу, а не сверху. Но про тех, кто в тапках, этого не скажешь, они с двоедумием.

Спич был мощным, и все умолкли, а Сергейцев принялся догонять компанию по части опустошения тарелок.

Тобулец сменил тему:

– Да-а, процесс творчества – дело божественное, это как алтарь, с которого возносят проповеди. А сегодня святое дело превратили в средство заработка.

– Здрасьте, забор покрасьте! – Возразил Карагач. – Какого заработка? Где он, заработок?

– Теперь уж нет того беспечального писательского существования, как в советские годы, – согласился Сергейцев.

И тут блеснул своими познаниями энциклопедист Буцдарин.

– Ну, насчёт нищенского существования есть различные толкования. Смотря о ком речь. Известно, великий либерал Чубайс жгуче ненавидит Достоевского. А кого он привечает? Пермский Иванов – любимый писатель Чубайса. Тот самый, который заявил: «Жизнь в Европе куда нравственнее, чем в России. Нам бы их проблемы». Выводы делайте сами… Могу ещё фактиков подбросить. Когда Путин впервые баллотировался в президенты, с кем из писателей он общался? Не помните? А я напомню: провёл предвыборную встречу в ПЕН-клубе. Выводы тоже делайте сами. Так что, Миша, кое у кого беспечальность и сегодня в наличии.

– Я вам умную вещь скажу, – проскрипел Карагач. – Теперь все чем-то недовольны. Одному на хлеб не хватает, другой не того цвета авто купил. Есть билет на балет, на трамвай билета нет.

Буцдарин был в своём репертуаре:

– Умом Россию не понять… А я бы Тютчева поправил. Чужим умом Россию не понять, это они в наши ворота не въезжают, а нашим-то с вами умишкам всё ясненько. И горе-то наше не от своего, а от чужого ума.

Затем разговор перекинулся на привычные темы. Снова судачили о реализме, авангарде, постмодернизме и таких глупостях, изобретённых специально для защиты диссертаций, как метамодернизм, о сатире на стенах сортиров. Пустословили по поводу нынешнего триумфа юрких посредственностей – писучая публика! – не понимающих сложностей современного мира. Ругали свору блогеров, коверкающих язык. Крыли кого-то из процветающих, кто устроил в своём опусе парад уродов, – «не литература, а пособие по психопатологии». Другого, который «болт с левой насечкой» и безумно бездумно, но упорото тащит в прозе про унылую пьянь. А ещё какого-то бизнесмена от литературы, «севшего» на Рублёвку-клубничку. И вообще, президент у нас по образованию юрист, и жизнь устроена по праву, а надо по правде. Азохнвей, и танки наши быстры!

Сергейцев, который понял, что «тут не здесь», ребята зубастые, сбавил тон и, «честно говоря», согласился, что ныне действительно много поточного чтива, а среди писателей немало мелкодушных мнимостей, которые едут на коротких мыслях, считая, что усердие всё превозмогает. Нам, литературознатцам, это известно. Однако есть, есть всё же в статусном слое настоящие мастера, а одного из них, именитого кумира читающей публики, можно аж самому Шолохову уподобить. Так и сказал, вернее, по мнению Алёны, сказанул.

Но тут снова влез Буцдарин:

– А ну-ка, кто в 2000 году получил букеровскую премию?

Разумеется, никто не помнил ни про двухтысячный, ни про следующие года. Кому дали «Большую книгу» в прошлом премиальном сезоне, только это и памятно.

– Выводы делайте сами, – пел свою арию Буцдарин. И обращаясь к Сергейцеву, с патетикой произнёс: – В вашем статусном слое дельцов полно, деятелей не видно! Они не на своём месте. Единственный, кто уж точно на своём месте, – эпохальный стихотворец Улюкаев.

Но Тобулец, видимо, имел виды на Сергейцева и между делом попросил его прочитать отрывок из своей повести, опубликованный в ЛГ. Пётр лениво, уклончиво отмахнулся:

– Ладно, гляну…

Непривычно долго помалкивавший Трофимыч вдруг встрепенулся, поднял очередной стаканчик из-под фруктовой, воскликнул:

– Друзья! Мы не вправе забывать, что мир ждёт русского слова! Настаёт время и бремя смыслов!

После такого громкого провозглашения говорить было уже не о чем. Начали собираться.

Утром Трофимыч ускакал по делам, а Алёна неторопливо собрала вещи – они уместились в большую сумку – и отправилась на Мичуринский проспект, домой.

Оставила на столе записку: «Остаёмся в друзьях, живём порознь».

15

В тот год Кедров нечасто общался с Бобковым. Филипп приболел, два раза отлёживался в клинике, и прогулки по староарбатским переулкам стали редкими. Зато появился, как изъяснялось молодое поколение, новый формат встреч: ресторанные посиделки.

Филипп издавна любил жареные черноморские барабульки, однако сыскать эту рыбную мелочь в Москве было делом непростым. Но кто-то подсказал Бобкову, что они