От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий

неожиданному подспорью. Но на выходе с кладбища возник практический вопрос: Терентий, как обычно, провёл пробу отопления в доме, а система барахлит, надо купить нужную деталь. Где магазин сантехники?

И тут в разговор вмешался Ферапонт: что барахлит, какая нужна деталь? И выслушав жалобы, вынес вердикт о бесполезности частичной починки; судя по «симптомам», надо с вашей отопительной системой разбираться основательно, возможно, придётся ставить дополнительный бачок для воды. Очень грамотно вы летом пробную топку учинили, такие дефекты выявили, что зимой могли батареи заморозить.

А в ответ на растерянные охи-ахи Терентия предложил:

– Тут вот какое дело… В августе у меня отпуск. Могу к вам припожаловать да подремонтировать, это моя специальность. Но… тогда уж придётся весь отпуск в Батурино провести. Примете?

Старший Журба так удивился, что тоже не обошёлся без восклицания:

– Ты же в Анапу собирался! Вчера вечером, когда с аварии явился, заявку на бронь в отеле отправил.

Но Ферапонт стоял на своём:

– Отец, ты же помнишь Алёшин бугор. Сам среднерусским красотам дивился. Вот я и передумал с Анапой, хочу в Батурино отдохнуть. Глядишь, Терентий в леса меня брать будет…

14

Тот воскресный день навсегда остался в памяти Алёны.

Утром, наскоро перекусив, они с Трофимычем рванули к метро «Каширская», где их ждали Буцдарин, Карагач, а главное, Томулец на своей видавшей виды «копейке». Он-то и придумал эту эпопею: порознь собираем грибы, а потом каждый пишет рассказ – свою историю о грибной охоте; победитель получает бесплатное пиво, сколько выпьет.

Предварительные дебаты, само собой, шли в основном о сопутствующем пикнике на обочине – сугубо литературная тема, Стругацкие. Но Томулец выступил категорически против, ибо на трассах за рулём не злоупотреблял, и предложил другой вариант, тоже связанный со словесностью, – подвал сетевой забегаловки «Му-му» на Старом Арбате, Тургенев.

А по пути к серпуховским лесам, которые Томулец величал светлыми и где он знал грибные места, ещё один спорный вопрос зацепил Карагач. Что значит «своя история»? Литература призвана, перекрывая шум времени, через художественные образы отражать эпоху, её святая задача – правдоискательство. Но его быстро заткнули, напомнив слова одного из нынешних писательских то ли столпов, то ли авторитетов Варламова: «Нужна красивая, хорошая история, и всё».

Впрочем, за полтора часа безостановочного трёпа наговорено было много и других непреложных истин, будораживших литературную тусовку. В четыре голоса, включая шофёра, поимённо крыли новых литературных бонз, служащих лакеями, – нет, не при власти, а лакеями финансово сильных мира сего, о коих ещё Маркс писал. Костерили обилие филологических романов, этих книг о книгах, которые проворно выстукивают на клавах, отрывая задницу от стула только для того, чтобы получить очередную премию. В этой связи энциклопедист Буцдарин, нафаршированный цитатами и немыслимым числом всевозможных сведений, вспомнил признание такого литературного воротилы, как Басинский: «Я смеюсь над вдохновением. В прозе оно не нужно, это работа». Трофимыч, как обычно, страдал за актуальную литературу, утверждая, что вся остальная не вызывает раздумий, не будит чувств, а в лучшем случае только впечатляет, и печалился об отсутствии писательского интереса к реальности:

– Это же воистину бич современной словесности!

Но с особой страстью гневались на власть, которая отвернулась от литературы, отдав её на растерзание внутренним литэмигрантам, погромщикам русской истории, а также певцам гениталий, пишущим не об отношениях, а сношениях персонажей, и авторам, охочим до некрофилии и гадких физиологических подробностей. И вообще, ныне преуспевают только литмастера на все руки, а власть на сей счёт либо мычит что-то невнятное, либо вообще молчит.

По этому поводу Буцдарин одарил общество, набившееся в тесную «копейку», знаменательными сведениями:

– Представляете, хоронили великого Леонида Леонова, и из государственных мужей никто на прощание не прибыл! Соболезнований не было… Это же приговор власть предержащим! Презрение потомков себе гарантировали… Больной Генсек ЦК КПСС Черненко и тот счёл нужным выступить на пленуме СП, когда было 50-летие.

– Господи, нашёл кого поминать!

– Да не в нём дело, речь о внимании власти к писателям, к литературе! Каким тиражом был издан первый том собрания сочинений Некрасова? Триста тыщ! А последний, после перестройки? Ты-ся-чу. Одна тысяча! Ну, о чём говорить?

За спорами-разговорами время пролетело незаметно, что и подметил Карагач, когда проезжали мимо таблички «Мячково», деревни, которую Томулец объявил целью путешествия. Буцдарин откликнулся и на сей раз, похвалив Карагача за хорошее знание литературных банальностей.

Проехав ещё с километр в сторону Серпухова, припарковались на обочине, вытащили из багажника грибные корзины – всех поразила причудливо-изысканная корзина Карагача, – и договорились: разбегаемся в разные стороны, собираемся через три, максимум четыре часа. Адью!

Лес и верно оказался чудесным – березняки, осинники, иногда клёны, изредка дубы. А уж какой пышный подлесок! Орешник, боярышник, порой заросли дикой малины… Томулец не сочинил, грибные места! Алёна с Трофимычем никогда по лесам не шастали, в первый миг растерялись, но быстро обзавелись корявыми палками, чтобы ловчее шуровать в траве, и с радостными воплями срезали подосиновики. А уж когда напали на полянку лисичек, восторгам не было предела.

Но кто по лесам бродил, знает, что гриб коварен. Он то вправо потянет, то влево, то впереди замаячит, то назад позовёт, иначе говоря, блуждать заставляет. А блуждания в чужом лесу рискованны, опушку не сразу сыщешь, да и та ли эта опушка, откуда в чащу вошёл? Поначалу-то они прислушивались к шуму дороги, но в ажиотаже грибной удачи обо всём позабыли и очухались лишь тогда, когда устали и принялись выглядывать местечко для отдыха.

Первой спохватилась Алёна:

– И в какую сторону нам теперь идти?

Трофимыч весело вскудрявил шевелюру, огляделся.

– Мы откуда сюда пришли? Оттуда? – Показал рукой непонятно в какую сторону. – Значит… Значит…

Алёна поразилась тому, как изменилось его лицо – резко, вдруг. Не только в том дело, что он побледнел, – она никогда не видела, чтобы люди бледнели мгновенно, – но расширились глаза, дрогнули губы, приоткрыв рот. Мелькнула странная мысль: вот оно, живое воплощение испуга! А Трофимыч, не скрывая растерянности, залепетал:

– Алёна, я не знаю, куда идти, это не шутки, мы заблудились… Тут можно плутать до ночи… Не смертельно, это Подмосковье, нас найдут, но ночевать в лесу…

– Ну мы же не будем стоять на месте. Давай искать, надо услышать шум дороги.

Он обречённо кивнул, жестом пропустил Алёну вперёд, взял у неё корзину, давая понять, что пойдёт следом, и промямлил о готовности поступить в её полное распоряжение.

Между тем дело и вправду завязывалось нешуточное. Про грибы Алёна сразу забыла, смотрела не под ноги, а вперёд, пытаясь запомнить приметные деревья – тысячу раз читала в книгах, начиная с детских, что заблудшие в лесу почему-то ходят по кругу, и надо избежать