Мертвые души не поют - Юсси Адлер-Ольсен

Он расстегнул сумку и порылся в ней, пока пальцы не наткнулись на искомое. Револьвер Коре оказался тяжелым и холодно поблескивал в полумраке. Поколебавшись мгновение, Томми заткнул его за пояс брюк со спины и вышел из машины.

«Обойди главное здание сзади», — гласила СМС-ка.

Томми закинул спортивную сумку на плечо и направился в обход спального корпуса. Каждый его шаг по гравию в тишине отзывался оглушительным грохотом. Он словно совершал путешествие в прошлое — память воскрешала подробности шаг за шагом. Всё то, что он годами пытался заглушить в себе. Здесь он спал в детстве, здесь пел, и здесь же помогал тащить в лес Якоба Сольвига, срывать с него одежду и мочиться на него; здесь он вместе со всеми бросал Якоба в озеро и выталкивал голым на балкон. Но ведь, черт побери, зачинщиком был не он! Ему было всего десять лет! Пугливый мальчишка из неблагополучной семьи, который в хоровой школе Святого Лаврентия чувствовал себя в безопасности только под крылом Берга, бывшего намного старше. Разве мог он тогда пойти против его воли?

Сквозь футболку он чувствовал холодный металл револьвера, который при каждом шаге упирался в позвоночник. Словно натирающий ногу ботинок.

Неужели здесь его ждет именно Якоб Сольвиг? Как ни странно, страх немного отступил, стоило лишь дать имя и лицо угрожавшей ему силе. Перед мысленным взором Томми возник детский образ с близко посаженными глазами. Крысиная физиономия, обрамленная мягкими темными кудряшками.

Он зашел за торец здания и едва не споткнулся о дверь пожарного выхода. Сорванная с петель, она лежала на земле в куче битого стекла, и Томми пришлось неловко перешагнуть ее, чтобы не поскользнуться на осколках.

— Стоять! — резкий голос справа вспорол тишину. — Не двигаться. Руки вверх, чтобы я их видел.

Ледяная волна прокатилась от макушки Томми вниз по груди. Это был он. Он узнал этот голос — тот самый, из подземного паркинга. Боковым зрением он уловил очертания фигуры незнакомца. Всё та же черная вязаная шапка, та же черная куртка. Томми прошел прямо мимо него — похититель прятался во мраке спального корпуса.

Томми раскрыл ладони и медленно поднял руки. Никаких резких движений — оружие ни в коем случае не должно было показаться из-под его вощеной куртки.

— Повернись ко мне. Медленно, — скомандовал незнакомец, и Томми подчинился.

Глава 68

Якоб

— Якоб? — Глаза Томми лихорадочно забегали по его лицу, точно по мозаике, которую он силился собрать.

— Ну надо же. Наконец-то вспомнил. — Якоб включил фонарь и направил луч света прямо на Томми. В резком свете было видно, как капельки пота покрыли крылья носа и верхнюю губу мужчины. Вощеная куртка была ему велика, отчего он казался великовозрастным ребенком; его редкие волосы засалились, а сине-черные круги под глазами свидетельствовали о катастрофическом недосыпе, который в ближайшие сутки обещал только усугубиться.

— Шагай. Нам нужно в лес, — Якоб махнул фонарем.

— Куда мы идем? — в глазах Томми читалось крайнее недоверие.

— Просто иди. Шевелись. — Якоб подошел к нему вплотную, развернул и толкнул в спину: — В лес. Руки держи так, чтобы я их видел.

Томми пошел. Сперва неуверенно, потом быстрее — стремился держаться на расстоянии от Якоба, который при малейшем промедлении тыкал его фонарем в спину.

Они свернули на тропинку, и лес вокруг них стал гуще. Подгоняемый толчками Якоба, Томми несколько раз чуть не растянулся на земле: его ботинки скользили по опавшим листьям и цеплялись за узловатые корни.

Возле большого замшелого пня тропинка раздваивалась.

— Бери правее, — скомандовал Якоб, когда Томми растерянно оглянулся через плечо. Они двигались строго на север, пока деревья не расступились и в луче фонаря не блеснула широкая черная гладь.

Озеро. У Якоба сдавило горло от нахлынувших чувств.

— На причал, пошел! — Он толкнул Томми в спину, и политик ступил на трухлявые деревянные мостки, раскинув руки для равновесия, точно канатоходец.

— Стой. Повернись, — велел Якоб, когда до края оставался метр. Томми медленно развернулся — сперва корпусом, по-прежнему растопырив руки, точно огородное пугало. Дышал он часто и судорожно.

— Надо полагать, деньги при тебе? — спросил Якоб.

Томми мотнул головой в сторону спортивной сумки, висевшей на правом плече. — Там, — выдавил он звук, больше похожий на хриплое кваканье.

— И там ровно пять миллионов? — Якоб пристально всмотрелся в лицо Томми.

Тот кивнул, не поднимая глаз.

— Да ладно тебе, не вешай нос. Вообще-то пять миллионов — это ты еще легко отделался, если вспомнить, сколько я мог заработать, не погуби вы тогда мой голос.

В груди у Якоба закипала ярость. А ведь он твердо решил вести себя сдержанно, сугубо по-деловому. Просто забрать выкуп и исчезнуть. Но теперь, стоя лицом к лицу с обидчиком, он всерьез раздумывал, не съездить ли Томми по голове. Вырубить его, испинать ногами по животу и лицу, сорвать одежду, а может, и вовсе помочиться на него и столкнуть в воду. Просто чтобы узнать, принесет ли эта грубая расправа долгожданное душевное облегчение.

— Я хочу попросить прощения, — выговорил Томми, наконец подняв глаза.

— Извиниться? — Якоб истерически расхохотался. — Думаешь, это то, чего я ждал тридцать четыре года в сущем аду? Твоих извинений?

Томми растерялся. — Но ведь кому-то от этого становится легче. Премьер-министр вон извинялся перед самыми разными людьми, пострадавшими в детстве, так что...

— Избавь меня от этой политической брехни! — Якоб с силой топнул по доскам причала. — У тебя был единственный реальный шанс попросить прощения... тридцать четыре года назад, в кабинете Оле Хорстена.

Томми недоуменно уставился на него: — Я не помню...

— Не помнишь? — Якоб смерил его взглядом. Он ожидал от Эккерта определенного высокомерия, но его притворное неведение откровенно бесило. — Тебя вызвали к Хорстену в кабинет. Он прямо спросил тебя, что стряслось той ночью здесь, в Хейбергсминде. И что ты ответил?

Томми лишь испуганно замотал головой.

— Ты сказал: «Мне об этом ничего не известно». Ты сидел рядом со мной! Ты мог меня спасти, я бы остался в хоровой школе, меня бы лечили, прооперировали, назначили физиотерапию — скажи ты тогда правду. Прояви ты хоть каплю твердости! Но что сделал ты? — Горло у Якоба нещадно болело. Говорить взахлеб, срываясь на шипение, было всё равно что драть голосовые связки