"Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 - Котаро Исака

Брандт посмотрел на платок. — Но ещё до приезда скорой им поступило указание сверху пересадить тебя на пассажирское сиденье, поскольку было очевидно, что ты пьян, а они хотели избежать скандала. На то, что вину свалят на Ронни, было наплевать. Он ведь все равно был мертв. Так что да, я думаю, у фильма отличные шансы получить финансирование. Особенно если ты согласишься поучаствовать. Сбросишь маску крутого парня и придашь убийце — то есть самому себе — человеческое лицо. Все любят раскаявшихся грешников, Харри. Ведь это не ты решил всех обмануть, это твое руководство. Твое молчание объяснялось преданностью полиции, а не просто желанием спасти собственную шкуру. Ну, во всяком случае, не только этим. Но если ты откажешься, история, конечно, покажет все как есть — что ты просто трусливый подонок.

Харри ничего не ответил. Шея затекла оттого, что ему приходилось сидеть вполоборота к заднему сиденью.

— Слушай, я не пытаюсь тебя уничтожить, Харри, я просто хочу справедливости, хочу, чтобы о Ронни осталась честная память, которую он заслуживает. Не он не справился с управлением, а ты.

— Ты прав, — хрипло сказал Харри. — Ронни Стьянсен заслуживает того, чтобы о нем знали правду. И если сможешь, я считаю, тебе обязательно нужно снять этот фильм. Перед камерой я выступать не стану, но ты можешь процитировать мои слова. — Харри перевел дыхание, повернулся вперед и поймал взгляд Роберта Брандта в зеркале заднего вида. — Да, в тот раз за рулем сидел я. И да, отчасти я промолчал из-за... — Он скривился. — Назови это лояльностью. Но главной причиной было то, что я был — и остаюсь — жалким трусом. Вот так. А теперь уходи.

Роберт Брандт кивнул. — Можем повторить ещё раз, чтобы я записал это на телефон?

— Нет. Но могу дать письменное подтверждение, если хочешь.

Харри вышел из машины и придержал заднюю дверь для Брандта. Тот выбрался наружу и надел темные очки.

— Ещё увидимся, Харри.

В этом Харри как раз ничуть не сомневался, глядя вслед удаляющемуся к лифту Брандту.

Когда несколько минут спустя Харри выезжал из паркинга, у его уха была прижата трубка телефона. Хильде Витт ответила на третий гудок.

— Ладно, — сказал он. — Я согласен на сеанс терапии.

Глава 45

Роберт Брандт сидел совершенно неподвижно на жестком деревянном стуле. И все же его сердце колотилось так, словно он бежал.

Снаружи амбара уже стемнело.

Он держал в руках четырехметровый моток веревки, отрезанный от нейлонового троса, который лежал на брезенте перед ним вместе с рулоном армированного скотча, ножом и желтой бензопилой. На конце мотка была завязана скользящая петля. Или hangman’s noose — петля висельника, как более точно называли её там, где он жил в США. Если же ещё оставались какие-то сомнения в том, для чего она вскоре понадобится, ему достаточно было поднять глаза на железный крюк, ввинченный в одну из потолочных балок амбара.

Именно романтические представления отца о сельской местности, из которой когда-то эмигрировали его прадеды, побудили его купить одно из этих нелепых городских владений с бревенчатыми домами, дерновой крышей и изгородью из жердей. Первое, что сделал Роберт, унаследовав это убожество, — поставил письменный стол прямо под огромными солеными окороками отца, висевшими там годами. Ему нравилось писать и творить среди отрезанных частей тел.

Камера уже стояла на штативе, направленная на место казни, где он сидел. Свет от лампы резал глаза, даже несмотря на то, что он был в очках. Но это был хороший свет. Примерно таким он и воображал свет, который описывают в рассказах о клинической смерти.

Смерть. Он думал о смерти столько, сколько себя помнил. Он боялся смерти, но вместе с тем питал к ней странную тягу, точно так же, как другие дети мечтали о волшебных странах, о которых им рассказывали в сказках или показывали в кино. Для Роберта смерть была тем самым волшебным местом, и раз уж он сам не мог отправиться туда, ему хотелось быть рядом с теми, кто уходил, или — что ещё лучше — говорить с теми, кто там побывал. Марк Твен называл смерть величайшим даром, который может получить человек. Но это было сказано, когда умерла его сестра, страдавшая эпилепсией и шизофренией, а сейчас все было иначе.

Сценарий того, что должно было произойти здесь, был написан, и его следовало придерживаться, иного пути не было. У Роберта была роль и палача, и приговоренного к смерти.

Скоро он выбьет стул, на котором сейчас сидел, и висельная петля затянется вокруг шеи, перекрывая доступ кислорода человеку, который вовсе не желал умирать. Он воочию представлял себе ноги, отчаянно бьющие по воздуху в поисках опоры, содрогающееся тело, ведущее последнюю, безнадежную борьбу. И все же это был акт любви. Пусть принудительный, но неизбежный. Ибо любовь превыше всего.

Он поднялся на стул и продел веревку сквозь крюк в балке. Все было готово. Внутри него бушевала странная смесь страха, благоговения и возбуждения. Он где-то читал, что у повешенного в момент наступления смерти иногда возникает эрекция, но про палача там ничего написано не было.

Он замер и прислушался. Снаружи послышался скрип снега.

Трим Хёуген уже запыхался, тяжело поднимая и опуская ноги. Снег на склоне, ведущем к амбару, лежал такой глубокий, что он проваливался по колено. Идти оставалось ещё прилично — усадьба была огромной. И мрачной, с возвышающимися соснами. Единственный свет в саду исходил из узких окошек амбара, но зато он был ярким, словно внутри находилась съемочная площадка.

Эта ассоциация навела Трима на одну мысль, но не настолько сильную, чтобы заставить его остановиться. Ведь то, что гнало его вперед сквозь глубокий снег, было больше чем жадностью — это было вожделение, которое полуденная разрядка вовсе не утихомирила, а, наоборот, пробудила после долгой спячки.

В свете из окон амбара он заметил,