Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

Иначе он откажется вовсе в этом участвовать. Разве Филли не заметил, как он помешан на осторожности? Да и Армитеджу такая самодеятельность не по душе. Нет ничего хуже ненадежного партнера, у которого всякий раз что-нибудь новенькое.

Пришибленный крушением надежд Корнишон возвратился домой. Там его ждал куда худший сюрприз. Миссис Фаринтош, у которой стенания сына вызвали угрызения совести, решила уступить его просьбе и вернуть дату приема на прежнее место. Прежнее место было совсем близко, так что миссис Фаринтош… правильно, открыла секретер, чтобы полюбоваться своей несравненной тиарой. Так что переполох в доме Филли застал в самом разгаре. Гостиную уже обыскали несколько раз, поэтому подбрасывать опалы куда-нибудь за портьеры было бессмысленно. Филли не вынашивал планов мести, и вообще не имел ничего против Эванса… Так вышло. Он и сам не понял как. Его охватила страшная паника. Эванс полностью погрузился в кутерьму, связанную с поисками пропажи и приглашением сыщика, и проникнуть в его комнату оказалось проще всего.

Ему было ужасно стыдно. Но он гнал от себя все мысли, кроме тех, что были связаны с поиском денег. Приближался куда более страшный стыд – за поступок, который не скрыть, который, если не закрыть долг, вот-вот станет достоянием общества. Так уж устроен человек, что укоров совести он опасается куда меньше всеобщего порицания. Вот и Фаринтош на некоторое время позабыл об Эвансе. Ему пришлось полностью переключиться на проблему, грозящую превратиться в катастрофу. Прием по такому случаю был отменен, миссис Фаринтош в создавшемся хаосе сделалось не до развлечений, но ее сын теперь с не меньшей настойчивостью подталкивал ее отправиться к лучшему в округе ювелиру, пока тот не поддался уговорам принца Уэльского и не перебрался в Лондон.

В том, что произошло, он винил случай (кто бы мог подумать, что его мать едва ли не через час после его ухода вспомнит о своей тиаре!) и даже отчасти своих сообщников. Если бы Армитедж согласился отправиться с ним к Крейцеру и выменял бы камни на стекло и наличные, Эванс, по крайней мере, не пострадал бы зря, то есть был бы уволен с пользой для Филли. С тем же успехом он подбросил бы старику подделку. А так и беднягу прогнали, и денег теперь неизвестно сколько ждать!

Наконец, миссис Фаринтош сдалась. И вот он находился в той же гостиной, только вместо Армитеджа теперь напротив него сидела мать. Он помнил, что должен всячески отвлекать ее. По-своему он это и делал, привлекая ее внимание тем, что был будто на иголках – ерзал на стуле, вскакивал и начинал истерически вышагивать по комнате. Если бы он знал, что Перси в эти минуты находился совсем рядом от него!

Наконец, все закончилось, и Крейцер вручил Фаринтошам положенное: торжественно и с преувеличенной осторожностью футляр с подешевевшей тиарой в руки матери, и незаметно деньги – ее сыну. Большая часть средств была спущена по обыкновению бездарно, но и с долгом он рассчитался – то были сто фунтов, не попавшие в поле внимания Берджесса.

* * * * *

Из рассказа Фаринтоша Берджесс понял, что тот все еще не осознает толком, что произошло. Для начала, он взялся прояснить эпизод со «странной неуступчивостью» Армитеджа.

– Ваш друг потому и отказался вручить вам два поддельных камня, что рядом с настоящими опалами стекляшки себя бы выдали. Впрочем, не только поэтому.

– Выдали? Но мистер Крейцер уверял меня, что…

– Что ваша матушка не увидит разницы?

– Да, и она не увидела.

– Все верно. На сей счет вас не обманули. Стекло неотличимо от такого же стекла.

– Что вы имеете в виду?

– Потому вам и не отдали камни, что это сломало бы их план. Их, а не ваш. Пока вы отвлекали вашу матушку, а она – вас, они заменили все камни.

– Как, все?

– Готов побиться об заклад, что все до единого опалы в тиаре на сегодня – подделка. Иначе никак не объяснить наличие таких средств на счетах Армитеджа и в особенности Крейцера.

– Разве так можно? – пролепетал Фаринтош, сморгнув слезинку. Собственный проступок не мешал ему считать себя в общем и целом честным человеком, поэтому ему не могло прийти в голову, что в отношении него можно применить столь элементарный, столь бесстыжий и столь очевидный обман. Слишком просто, до неприличия просто!

Берджесс объяснил, что именно потому это и было сделано. А еще потому, что это сулило куда больший куш, и что его приятель таков, что половинчатые проекты не в его вкусе. Увидав тиару, Армитедж убедился в главном – а именно, что подтрунивавший над матерью Дилли-Филли и сам-то не особенно разбирается в предмете.

– Вы хотели подходящих людей – вы их и нашли, – бесстрастно заключил Берджесс, но, увидев, что бараньи глаза Корнишона наливаются бычиной кровью, он предпочел вновь осадить его пыл:– Я вам запрещаю какие-либо самостоятельные действия. Слышите, никакой вендетты!

– Тогда что же делать?

– В первую очередь забудьте о личной обиде. С вами поступили так, как вы заслуживали. Вы обманули собственную мать, обокрали, как бы вам ни хотелось думать иначе. Но ваша глупость привела к еще большему ущербу. Им я и займусь в первую очередь. Будет небольшим утешением тот факт, что негодяи отправились за решетку, если не удастся вернуть похищенное такой стоимости, вы согласны?

Как ни был Филли охвачен яростью, слова сыщика вернули его на землю. Чем больше до него доходило осознание собственного ничтожества, тем больше он думал о том, как ужасно поступил с матерью, и как ужасно будет, если она узнает, чего лишилась. Можно было не сомневаться, что теперь-то уж она совершенно точно расстроится. И уж конечно никто не заставит ее носить изделие из стекла. Как она переживет утрату любимой тиары, он не знал, но готов был допустить, что не переживет вовсе. На этом фоне оскорбление от лучшего друга и тот факт, что из него сделали идиота, казались на удивление малозначительными. Поэтому он сразу же согласился, что первым делом следует любым способом вернуть похищенное, а возмездие подождет.

– Дело в том, что я вам не сказал еще кое-что, – смущенно признался Фаринтош. – Армитедж узнал, что вы следите за нами…

– Это мне известно. Он знает, кто я?

– Нет, он не понимает, что происходит, и потому сильно встревожен. Он уговорил меня написать письмо Холмсу.

– Вот как? Любопытно. Зачем же?

– Ему хочется отбить вам охоту связываться с нами. Для этого, сказал он, нужно дать понять Холмсу, что Эванс по-прежнему намерен украсть мамину тиару, и что теперь у него есть сообщник.

– И этот сообщник?

– Вы.

– Прекрасно. Так я вас за этим и застал? – догадался Берджесс, вспомнив, чем был занят Фаринтош.

– Да, – признался Филли и достал из внутреннего кармана лист бумаги. Судя по тому, с какой гордостью он вручил Берджессу собственное сочинение, это был его первый по-настоящему серьезный литературный опыт, если не считать записок друзьям в стиле «старина Джек, раскалывается ли твоя башка после вчерашнего так, как моя?» и тому подобного.

Берджесс прочел следующее.

«Мистер Холмс! Вам следует знать, что негодяй Эванс не оставил своих гнусных намерений. Моя великодушная мать, как и подобает настоящей леди (право считать ее таковой она давно заслужила своим благородством и достоинством), проявила милость, на сей раз неоправданную. Она ограничилась лишь тем, что выставила закоренелого вора на улицу, вместо того, чтобы отправить его под гостеприимную крышу тюрьмы. Доброта не действенна в отношении преступников, Эванс теперь действует вместе с сообщником. Они наблюдают за домом и ждут момента, когда можно будет повторить попытку, только теперь им уже мало двух камней, и они хотят похитить тиару целиком без остатка. Такова их черная неблагодарность и жажда мести, мистер Холмс! Кроме вас остановить их некому. Разумеется, не безвозмездно, ибо щедрость моей матери, как и ее доброта и прочие положительные качества, как известно, не знают границ»

– Отправляйте, – сказал Берджесс, возвращая листок Фаринтошу.

– Отправлять? – не понял тот. – Вы не против?

– Нужно