Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

матери — гордой, но надломленной женщины, которую отец-военачальник привез из далеких степей, как военную добычу. Дара никогда не знала, кем эта немногословная пленница была на своей родине. Но она видела ее глубокий, снедающий стыд. Мать стыдилась, что навсегда осталась бесправной чужачкой в славянском тереме. Но больше всего на свете, до закушенных в кровь губ, она стыдилась того, что искренне, без памяти полюбила отца Дары — человека, что пленил ее и увез от родных. Эта любовь казалась ей непростительной слабостью, предательством собственных корней, мира жестоких ханов и гордых ханш, которые предпочли бы смерть такой любви. А она выбрала любовь. И родила Дару.

Мать никогда не говорила о своей семье, но втайне от чужих глаз учила Дару всему, что знала сама: чужим языкам, счету, свойствам целебных трав и умению читать путь по звездам. В тереме не придавали значения странным занятиям чужестранки с дочерью — даже тогда, когда они вдвоем на рассвете выезжали навстречу просыпающемуся солнцу. Но однажды их увидел княжич Ратибор. И все изменилось.

Потом ее отец, воевода Радогост, умудренный опытом многих сеч, погиб в дальнем бою. Мать угасла от тоски и болезней. Дара осталась совершенно одна, и Ратибор стал ее единственным щитом, ее любовью, ее воздухом.

Дара любила его до беспамятства. Ратибор стал ее жизнью. И ей было все равно, что княгиня-мать наотрез запретила их свадьбу. Дара хотела только одного — быть рядом с ним. Смотреть в его ясные очи. Замирать от нежности, когда он брал на руки их Светозара.

Но стоило княжичу увести свою дружину в дальний поход, как ее щит рухнул. А жизнь закончилась.

Тяжелая дубовая дверь ее покоев с треском слетела с петель, открывая проход гридням. Их было четверо. Личные телохранители и доверенные воины княжеской семьи еще утром почтительно опускали перед ней глаза. У дреговичей гридни подчинялись только князю, но в его отсутствие власть перешла к княжеской матери.

Дара вскочила, загораживая собой колыбель, где спал их крошечный сын. Чьи-то грубые, безжалостные руки ударили ее наотмашь. Она упала на колени, чувствуя на губах вкус собственной крови.

В дверях, кутаясь в богатый соболий плащ, стояла мать Ратибора. Ее и без того жесткое некрасивое лицо было сейчас бледным, как у мертвеца, а взгляд — холодным и неподвижным.

— Пощади, — протянула к ней руки Дара, сразу поняв все.

Но княгиня лишь брезгливо скривила губы, глядя на нее сверху вниз.

— Пощадить? Ведьмам нет пощады. Волхвы сказали свое слово: это ты наслала хворь на наши стада и отравила воду в колодцах своими степными песнями. Ты приворожила моего сына черной ворожбой.

— Ратибор не поверит тебе. И старшие мужи не позволят.

— Старшие мужи? — княгиня брезгливо усмехнулась. — Довольно слова Доброгаста. Остальные узнают, когда все будет кончено.

По знаку княгини двое воинов шагнули к колыбели. Светозар проснулся и громко, испуганно заплакал.

— Нет! — Дара бросилась вперед, превращаясь в разъяренную рысь, цепляясь за сапоги стражников. Она инстинктивно прижала руку к груди, чувствуя сквозь ткань рубахи твердое тепло металла — старинного степного кулона в виде лодочки с птицей, единственного наследства, оставшегося от матери.

— Он сбережет, — твердила мать, надевая ей на шею. Только всегда прячь под одеждами, — шептала она Даре в самое ухо, спутывая свои черные волосы с ее медовыми косами, отливающими на солнце спелой лещиной.

Один из гридней с силой ударил ее сапогом в грудь. Дара отлетела в стену, задыхаясь от боли и захлебываясь кровью, но ее пальцы намертво сомкнулись на амулете, спрятав его в кулаке.

— За наследника не бойся, колдунья, — ледяным тоном бросила мать князя, забирая плачущего младенца из грубых рук воина. — В нем течет кровь моего сына. Мы очистим его от твоей скверны. А Ратибору скажут, что степная девка обезумела от страха, когда в тереме случайно вспыхнул пожар, и сама бросилась в огонь. Кончайте с ней. Изуродуйте ее так, чтобы мой сын навсегда забыл лицо той, что приворожила его. Пусть отродье кочевников получит плату за всех ваших погибших в боях другов.

Мать Ратибора развернулась и вышла, унося кричащего Светозара в темноту коридора.

Это был последний раз, когда она видела своего сына. Дальше начался ад.

К счастью, память не сохранила всего. Она возвращала только вспышки — рваные, ослепительные, нечеловеческие.

Тяжелый медный светильник. Кипящее масло. Рука, не дрогнувшая ни на мгновение. И огонь, что плеснули ей в лицо.

Боль не просто захлестнула — она стерла все остальное. Воздух превратился в раскаленный нож. Дара не смогла даже закричать. Мир сузился до одного бесконечного, белого от муки мига.

Она рухнула на пол, корчась в агонии. Где-то рядом гридни опрокидывали факелы на сухие половицы и тканые занавесы, деловито понуждая огонь скрыть следы их преступления. Запах дыма стал густым, вязким, живым. Убедившись, что пламя занялось, убийцы перешагнули через сорванную с петель дубовую дверь и вышли. Сквозняк из зияющего проема тут же с жадностью набросился на огонь, раздувая его с новой, страшной силой.

Дара умирала. Сквозь кровавое, пульсирующее марево она чувствовала, как подбирается к ней ревущее пламя.

«Он сбережет», — всплыл в угасающем сознании тихий, испуганный шепот матери. Дара вспомнила, как та надевала эту тяжелую металлическую лодочку ей на шею, пугливо озираясь. «Только всегда прячь под одеждами», — шептала она дочери в самое ухо, ласково перебирая ее волосы, сплетая свои иссиня-черные пряди с ее косами цвета темного янтаря — отцовского, дреговичского золота, ушедшего в глубокую тень.

Сейчас казалось, что в огне плавился даже янтарный цвет ее кос — последний дар отцовской крови.

Вдруг в дальнем углу покоев, там, где за тяжелой тканой завесой скрывалась узкая дверца для челяди, скрипнули петли.

Сквозь густой дым Дара увидела силуэт. Один из тех, кого в тереме не замечали вовсе, — старый немой конюх-степняк, пришедший когда-то в городище в одной рабской связке с ее матерью.

Он двигался бесшумно, пригнувшись к самому полу, где еще оставался спасительный воздух. Намотав на лицо мокрую тряпицу, он в два кошачьих прыжка оказался рядом. Его грубые, мозолистые руки без колебаний набросили на полыхающую Дару тяжелую, пропахшую лошадиным потом и дегтем попону, сбивая пламя.

Дара не смогла даже застонать, когда он рывком взвалил ее обгоревшее тело на плечо.

Для княгини-матери и ее цепных гридней этот старик просто не существовал. Но именно эта невидимость позволила ему пронести изувеченное тело, в котором едва теплилась жизнь черными ходами. Он вынес ее, минуя сторожевые посты, к задним воротам, где в предрассветном тумане уже скрипели телеги