Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

наверняка хорошо разбирался в этом вопросе. Вряд ли отец-милиционер мог компенсировать отсутствие матери. И брата. Они так мало о нем знают, хотя последние два года Федор и Олег говорили часами. И Савицкий с Юлей даже приезжали к ним в Питер. Юля никак не могла взять в толк почему там тротуар называют поребриком, а подъезды парадным, а вот Олег быстро привык.

Теперь он молчал, стиснув челюсти. И Эва видела, как напряжены его плечи.

В памяти Олега против воли всплыли обрывки воспоминаний тридцатилетней давности. Холодные коридоры школы, смеющиеся задиры. И маленькая, отчаянно одинокая девочка, которая дралась с мальчишками до первой крови, только бы не показывать своих слез. Они оба были волчатами, запертыми в клетке своей никому ненужности.

Спустя десятилетия, глядя на экран телевизора, он так и не смог до конца понять, почему глядя на эту недосягаемую, безупречную Снежную королеву эфира — всегда вспоминал ту девочку. Ничто в глянцевой Анне Платоновой не напоминало угловатую, колючую Аню из его прошлого. Ничто, кроме, пожалуй, этого отчаянно-упрямого взгляда, который она бросала в камеру.

Савицкий моргнул, прогоняя наваждение, и ровным голосом произнес:

— Да обычная лодочка. Даже у нас есть такие. В каждом районе что-нибудь выкопают, потом половина города начинает видеть в этом «знак судьбы».

Он на секунду замолчал, словно перебирая в памяти местные легенды.

— У вас не может быть таких, — безапелляционно парировала Эва. Это не славянский символ. У славян лодочка — тоже традиционный символ и такие кулоны были. Но только форма их совсем другая. Да и птица на кулоне степная. Ты ошибаешься, Олег.

— На старом камне точно такая же выбита. На границе леса. Еще пацанами туда бегали. Старики говорили: не ходите к старому дубу, там граница миров. А на том месте и дуба-то старого никогда не было.

— К какому дубу? — растерялась Эва.

— Я же говорю, к тому, которого не было. Это как с обезьянами, понимаешь?

— Нет. При чем тут обезьяны?

— Ни при чем, — буркнул Олег.

— А я помню эту историю, — вмешался Федор. — Обезьян приучили не лезть за бананами: стоило одной полезть, остальных обливали ледяной водой. Потом воду убрали, старых обезьян постепенно заменили новыми, но никто все равно не лез. Те, кто сидел в клетке раньше, били любого, кто пытался подняться. Просто потому, что так было заведено.

— Вот и с дубом так, — отрывисто сказал Олег, включая поворотник. — Может, когда-то он и правда был, и к нему запрещали ходить не зря. А потом дуб исчез, причина забылась, а запрет остался.

— Хотя, если честно, — хмыкнул Федор, — есть версия, что и сам этот эксперимент придумали задним числом.

— Неважно, — отрезал Олег. — Суть та же. Старые страхи живут дольше тех, кто их придумал. В общем, был там дуб или нет — не знаю. Но место есть. И лодка на камне тоже есть. Это я помню точно.

— В ваших местах не могло быть такой лодки, как на кулоне. Это исключено, — Эва была уверена, что Олег ошибается в деталях сейчас.

— Я может и не эксперт в антиквариате, но опыт следователя, плюс нормальная деревенская чуйка, умноженная на интеллигентную родню и целого антиквара в семье, дает удивительные результаты.

Эва не рассмеялась и Савицкий пожал плечами, не сразу уловив, почему она так напряглась.

— Ты нам никогда не рассказывал про дубраву, — повернул голову Федор.

— Да что там рассказывать, — отмахнулся Олег. — Местные страшилки. Туда никто особо не суется. Болота, тропы, считай, нет, да и делать там нечего.

— Далеко от замка? — вдруг спросила Эва.

— Минут тридцать пешком. Там красиво, но Юля говорит, что жутковато. Низина самая, часто туманы бывают. Река рассекается на несколько рукавов. Русло извивается, деревья нависают буквально над краями. Можно и на машине попробовать, но не трасса там, сразу скажу.

Эва медленно перевела взгляд на кулон в своей ладони. Лодка. Птица. Темный, стертый временем металл. И вдруг в голове словно со щелчком встал на место недостающий фрагмент пазла.

В ночном сообщении Анна писала: «Я хочу показать вам кое-что недалеко от замка». Она не просто везла антиквару странную вещь. Она нашла связь.

Анна ехала к конкретному месту.

Эва смотрела на проплывающие за окном машины, темные нависающие ели и думала о случившемся. А где-то там, в оглушающей тишине палаты интенсивной терапии, Анна Платонова ничего больше не знала ни о кулоне, ни о молчаливом предательстве Лебедева.

Она вообще больше не знала, кто она такая.

Вокруг не было ни белых потолков, ни ритмичного писка аппаратуры. Была только плотная, обволакивающая толща воды и тумана. Анна пыталась вдохнуть, но легкие горели огнем. Она барахталась в этом вязком мареве, не понимая, где верх, а где дно.

Здесь не было логики. Не было связных картинок или воспоминаний о свете софитов. Были только первобытные, телесные ощущения, обрушившиеся на нее с пугающей ясностью.

Ее ноздри вдруг уловили едкий, горький запах дыма. Не того дыма, что бывает от дорогих сигарет на светских раутах, а страшный запах горящего сырого дерева и паленой плоти.

На языке расцвел ржавый, густой вкус крови.

Анна попыталась закричать, позвать на помощь, но из горла вырвался лишь глухой, сорванный хрип. Что-то тяжелое, шершавое и удушающее лежало на ее лице. Ткань. Плотная черная ткань, сквозь которую не пробивался ни один луч света. Она попыталась сорвать ее, но руки не слушались.

И вдруг сквозь шум невидимой реки и гулкие удары собственного сердца она услышала голос. Мужской, хриплый, полный отчаяния голос, который пробивался к ней сквозь тысячелетие.

Кто-то звал ее. Но не тем именем, к которому она привыкла.

Этот голос не кричал: «Анна!».

В темноте, где у нее больше не было лица, чужой голос снова и снова отчаянно требовал: — Где ты?

Пальцы Анны на больничной простыне судорожно сжались. Она не знала его имени. Но почему-то именно от него по ее истерзанному телу, сквозь кому и темноту, прошла спасительная, обжигающая волна тепла.

Глава 6. Пепел среди тумана

«Где ты?…»

Крик бился в ее голове, разрывая плотную, удушливую пелену комы. Анна пыталась потянуться на этот звук, но руки не слушались. Вязкая темнота больничной палаты вдруг расступилась, и вместо белых потолков и запаха медикаментов на нее обрушилась первобытная, животная паника и едкий, страшный запах горящего дерева.

В одно неуловимое мгновение Анна с кристальной, пугающей ясностью осознала: здесь, в этой темноте ее звали Дара.

Память чужой жизни хлынула в нее сплошным, обжигающим потоком. Всплыло лицо