Современный зарубежный детектив-20. Компиляция. Книги 1-21 - Андреас Грубер

в несколько месяцев, она ни с кем не видится. Она не могла приглашать домой друзей, за исключением лучшей подруги Сельмы, потому что стеснялась больной матери и скромно обставленного дома, из которого как будто высосали всю радость, целиком бежевого и коричневого. Когда Бонни приходила к Сельме, то будто попадала в другой мир. У Сельмы была большая шумная семья и куча братьев, которые поддразнивали их и развлекали, заполняя весь дом своими голосами. Возвращаясь после этого к себе, она натыкалась на стену молчания, разбивавшего ей сердце, и чувствовала себя еще более одинокой. Сельма всегда утешала ее, говоря, что семьи бывают разные, что не существует «нормальной» семьи, но легче от этого ей не становилось.

Оканчивая школу, она с тоской смотрела, как ее друзья поступают в университеты и разъезжаются в разные города. Ей же надо было ухаживать за матерью, поэтому каждый день Бонни садилась в поезд и ехала в Университет Бирмингема. Она не ходила на вечеринки, и у нее никогда не было парня. Как бы она смогла завести с кем-то искренние отношения, когда ей приходилось скрывать значительную часть своей жизни? Или найти на них время, когда она после университета поступила на работу и стала основным опекуном матери, в то время как отец появлялся дома раз в два месяца на пару дней? Они не отмечали праздников, и к ним редко приезжали родные. Все дни были одинаковыми, и когда Бонни возвращалась домой к въевшимся запахам переполненного мусорного ведра, к спертому воздуху и мертвой тишине, ей хотелось кричать.

Ее некогда красивая мать раньше времени постарела; от постоянного пребывания в помещении ее кожа стала тонкой, как пергамент, а мышцы атрофировались от отсутствия движения. В шестьдесят два года она не могла обходиться без кислородного баллона, который всегда стоял рядом. В хорошие дни мать могла добрести до французского окна в своей спальне-столовой и посидеть на террасе. В такие минуты она запрокидывала лицо к солнцу и закрывала глаза, а Бонни становилось невероятно грустно, потому что мать была похожа на вянущий цветок, который пытается поймать свои последние лучики солнца и надежды.

Но еще до болезни матери Бонни понимала, что с их семьей что-то не так. Мать всегда казалась печальной – даже до того, как слегла. Она бродила по дому в чересчур свободных платьях, болтавшихся на ее тоненькой фигуре, словно не знала, чем себя занять. Она никогда не работала, ни с кем не общалась, почти не выходила из дому – разве что за продуктами или чтобы отвести Бонни в школу. Даже до своей болезни Кларисса как будто и не жила. По крайней мере, на памяти Бонни. Мать была ласковая и заботливая и любила Бонни – в этом сомнений не было. Она с удовольствием учила ее рисовать и читать, и девочке нравилось сидеть рядышком на диване и смотреть телевизор, но собственной жизни у мамы словно и не было. Никаких увлечений, интересов, карьеры… Она жила как пассажир на станции, бесконечно дожидающийся поезда, который никогда не придет.

– Как вы с мамой познакомились? – спросила она отца однажды, когда он приехал с вахты, через несколько лет после того, как мать заболела. Ей тогда было лет шестнадцать, и больше всего ее интересовали мальчики и романтические отношения. Она не могла понять, что же Джек Фейрборн, ее рослый красавец-отец с его любовью к мотоциклам, рок-музыке и острой еде, увидел – Бонни стыдилась этих своих мыслей – в бесцветной Клариссе, за исключением, возможно, былой красоты. Они сидели тогда в гостиной с обоями в магнолиях, держа на коленях подносы с домашним карри, который отец сам приготовил. Мать от еды отказалась.

Его темно-карие глаза осветились изнутри от какого-то давнего воспоминания, и он пристально посмотрел на дочь.

– Она была фантастическая, Бон-Бон, – ответил отец, назвав ее своим любимым прозвищем. В его голосе сквозила грусть. – Ей только исполнился двадцать один, она изучала искусство… Была такой яркой, такой живой…

Бонни остолбенела. Полная противоположность той матери, которую она знала!

– Изучала искусство?

– Скульптуру, если быть точным.

Бонни очень хотелось бы знать, куда подевалась та девушка.

– Мы были на вечеринке, – сказал он, отложив вилку и делая глоток пива из банки. Улыбнулся своим мыслям, и Бонни представила, что он восстанавливает в памяти тот вечер, их первую встречу, как выглядела ее мать. Наверное, их взгляды встретились через всю комнату. Ее родители, такие красивые – отец, высокий и темноволосый, и мама, тоненькая блондинка…

– Она танцевала. Это было – боже, когда? – летом семьдесят восьмого. Она была такая дерзкая, раскрепощенная… Вылитая Дебби Харри. – Отец замолчал, погрустнев, взял вилку и продолжил есть. – Так или иначе, – сказал он, наконец проглотив еду, – мы прожили несколько прекрасных лет, перед тем как… – И снова замолчал.

– Прежде чем? – повторила она, пытливо глядя на него.

Его темные брови сдвинулись к переносице, и что-то, чего она не смогла различить, промелькнуло по лицу, но внезапно Бонни стало страшно.

– Скажем так – жизнь не была милосердна к твоей маме.

– С ней что-то случилось? – спросила она с непонятным холодком в животе. Наверняка оно так и было, подумала Бонни. Иначе с какой стати мать превратилась из веселой, полной жизни студентки, которая самозабвенно танцевала и выглядела как Дебби Харри, в призрака, которым была сейчас?

Отец покачал головой, и его лицо стало непроницаемым.

– Доедай свое карри, пока не остыло, – сказал он, и Бонни поняла, что разговор окончен.

* * *

В глубине души она знала, что это неизбежно, и боялась этого много лет, сама того не сознавая. Однако когда все случилось, это стало для нее ударом. На работе выдался нелегкий день, она опоздала на поезд, и к тому времени, когда вернулась домой, усталая и недовольная, хотела одного – скорей завалиться на диван перед телевизором. Днем приходила медсестра, меняла кислородный баллон, поэтому Бонни не особенно волновалась насчет позднего возвращения. Ее мать в последние дни много спала и не оживлялась, даже когда отец наезжал домой с нефтяной вышки. Однако, войдя в прихожую, Бонни сразу почувствовала: что-то не так. Тишина была оглушительней обычного, и она не слышала привычного гудения кислородного баллона. Подойдя к столовой, где лежала мать, Бонни увидела, что двери закрыты.

С колотящимся сердцем она распахнула их, не зная, чего ожидать. Тишина навалилась на нее с новой силой, и внутри все сжалось при виде кислородного баллона, который не был подключен. Мать лежала на подушке: веки опущены, седые волосы обрамляют безмятежное лицо. На ней