Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

но он дал мне понять, что вы разделяете его точку зрения по поводу моего гонорара, в частности, что он будет несколько больше обычного, так как я решился защитить вас от беды по собственной инициативе без вашей просьбы…

– Если он дал вам понять, почему бы вам это не взять?

– Простите?

– Взять в голову! – уточнила миссис Фаринтош, придя в нетерпение. – Хватит тратить время, вы их упустите! Разумеется, я заплачу вам столько, сколько вы скажете.

– Благодарю вас, мадам! Итак, Роджерс, вы готовы?

– Уже, кажется, целую вечность, сэр.

– Заходим…

Холмс резко распахнул дверь и очутился нос к носу с Берджессом.

К тому моменту дело уже было сделано. Камни красовались на тиаре, которая вернулась в футляр. Тот, в свою очередь, покоился в запертом секретере. Филли подумывал, не избавиться ли ему от дубликата – ведь он собирался начать новую жизнь. Они с Крейцером обосновались в гостиной, где за вином и сигарами дожидались прибытия миссис Фаринтош. От счастья, что все прошло как по маслу, и что все страхи остались позади, легковерный и благодушный Корнишон позабыл и то, что обещал вернуться за матерью, и то, что приятную компанию ему составляет проведший его мошенник, которого на путь исправления вместо укоров совести водрузил пинок Берджесса. Собственно, и сам Филли был не многим лучше. Возможно, осознание этого примиряло его с чужими прегрешениями.

Берджесс, по собственному признанию, охотно оставил бы всю честную компанию, к которой после того, как лично проследил за работой Крейцера, утратил малейший интерес. Однако его удержало желание лично убедиться в том, что исчерпывающие разъяснения между матерью и сыном, которые должны были положить конец незаслуженному позору Эванса, не замедлят состояться. Тогда-то он и собирался незаметно вручить Корнишону расписку. Пока же ему приходилось убивать время за исполнением возложенных на него обязанностей, хотя это было чистой видимостью, поскольку Фаринтош даже в шутку побаивался отдавать ему какие-либо распоряжения. Берджесс был в холле и услышал, как в замке провернулся ключ. Однако, дверь почему-то не открылась, и он подошел к ней сам.

Холмс его присутствие у выхода воспринял единственно правильным образом, и потому с призывом Роджерсу «хватать второго» набросился на Берджесса. На шум, поднятый в большей степени усилиями миссис Фаринтош, прибежали, как есть с бокалами и сигарами в руках, ее сын и приглашенный гость, а также слуги.

Первым делом миссис Фаринтош попросила Холмса оставить в покое ее нового дворецкого. Разве он не видит, что это не Эванс?

– Как бы не так! Это и есть его сообщник! – прорычал Холмс, торжествующе поглядывая на того, за кем следил все последние дни. – Сейчас я лично обыщу его, и вы убедитесь, что тиара у этого молодчика!

– Уильям! – воскликнула миссис Фаринтош, заметив сына. – Так ты дома? Я думала…

– Я заехал сюда по срочному делу, но тут прибыл мистер Крейцер, и я решил, что будет не очень вежливо оставлять его одного.

– Разве уже восемь часов? – удивилась миссис Фаринтош.

– В письме к мистеру Крейцеру я немного напутал со временем…

– Что значит, напутал?

– Я пригласил его на час раньше. Или на два, уже не помню.

– Какой ужас! – миссис Фаринтош, до чьего сознания дошел ущерб, который нанес ей этот казус с приличиями, встревожилась настолько, что напрочь позабыла об ущербе другого рода, как и о производимом на сей счет обыске. – Как ты мог, Билли! Мистер Крейцер, от всей души прошу извинить нас – меня, Уильяма..!

– Все в порядке, миссис Фаринтош, – поспешил успокоить ее ювелир. – Мы прекрасно провели время.

Тем временем обыск подошел к концу. Бедного Берджесса заставили шесть раз вывернуть карманы уже после того, как Холмс снял с него жилетку и прощупал через оставшуюся одежду с ног до головы.

– Значит, тиара у того, второго!

Одновременно с этими словами вернулся полисмен, который в поисках «второго» отправился осматривать все доступные помещения. Вернулся с пустыми руками.

– Значит, вы его упустили, растяпа! – прокричал Холмс в лицо Роджерсу. – Ни на кого нельзя положиться!

– Каким образом, сэр? – обиделся полисмен. – Все окна закрыты, а задняя дверь заперта.

– Бедная миссис Фаринтош! Ее снова обокрали! – продолжал сокрушаться Холмс, не обращая внимания на возражения Роджерса. – Ищи теперь ее тиару… хоть до конца света!

– Постойте, но мы были здесь, – обратился к нему Фаринтош. – Не могли же они…

– Давайте-ка для начала убедимся, что есть необходимость в столь долгих поисках, – предложила миссис Фаринтош, которой возбуждение Холмса на фоне всеобщего дружелюбного спокойствия начало казаться несколько ненормальным.

Все отправились в спальню. Тиара нашлась довольно быстро. Никто особенно не обрадовался. Большинство и так в этом не сомневалось. Холмс же, еще минуту назад сокрушавшийся по поводу состоявшегося похищения, теперь был откровенно раздосадован – ему не верят, все прячут (довольно безуспешно) ироничные улыбки, полагая, что он, взбаламутив воду на ровном месте, выставил себя в смешном виде, тогда как он не сомневался, что практически в одиночку (сонный Роджерс не в счет) сорвал замыслы злоумышленников. К его глубочайшему разочарованию, миссис Фаринтош, чью тиару он спас в самый последний момент, улыбалась язвительнее всех. И даже как-то сердито, если бывают такие улыбки. Тому была особая причина – миссис Фаринтош негодовала не меньше сыщика. Причем, если тот, не зная, кого винить, негодовал, что называется, во все стороны, то миссис Фаринтош негодовала четко в определенном направлении. Черт бы побрал этого дурацкого Холмса! Где только его Уильям откопал! Черт бы побрал его дурацкую записку! Зачем только она ее прочла! Тем более, что она была адресована Уильяму, который и откопал этого дурацкого Холмса! Пусть Билли и бегал бы себе (то есть вместо нее) туда-сюда, высунув язык, если ему так хочется играться в похищения опаловых тиар. А она сидела бы себе, наслаждалась музыкой заезжей знаменитости, которая никак не хочет взять себе благозвучный псевдоним, вроде Джонса. Кто только придумывает такие ужасные фамилии для скрипачей! Ей никогда в жизни не запомнить и не произнести ни одну из них, даже читая с бумажки, в беседе, чтобы указать на факт присутствия на таком грандиозном событии. Не скажешь же «Я была на концерте этого… как его… но все равно это было восхитительно!» По крайней мере, она могла бы утешиться, что те, кто тоже там был, подтвердят, что она прошла это испытание с честью, досидев до конца. А так многие видели, как она буквально пулей вылетела из зала при первых звуках сонаты того другого… не скрипача, а который написал… Не станешь же объяснять теперь всем и каждому, что она, вооружившись полисменом, бросилась проверять, на месте ли то, что она постеснялась надеть. Примерно такими были ее мысли в тот момент, когда Холмс решился напомнить ей о ее обещании.

Стоит ли говорить, каков был ее ответ, если даже спустя пять лет одно только упоминание об этой истории в «Пестрой ленте» вызвало такую бурю! В итоге Холмсу пришлось убраться ни с чем, и все же Берджесс, выразивший желание понаблюдать за его работой, был вынужден признать, что тот едва все не испортил. Это вполне могло случиться, особенно, если бы взбешенный Холмс узнал, что тот, кто его, по сути, разыграл своим письмом, сам, оказывается, вор, пусть и раскаявшийся, так что Берджесс, до того вполне себе спокойно дожидавшийся признания Фаринтоша, в какой-то момент начал молиться, чтобы Корнишону хватило ума не пуститься в откровенности раньше времени.

Как только Холмс покинул дом, гость в сопровождении дворецкого, как заметила с удивлением миссис Фаринтош, вышел в сад (что было бы с нею, если бы она увидела, что сигнал удалиться мистеру Крейцеру подал дворецкий!). Но от мыслей на сей счет ее отвлек сын.

– Мама, – откашлявшись начал Филли, и по его тону и лицу та поняла, что он хочет сказать нечто очень важное. – Я должен тебе признаться…

– Господи, что-то еще?! Может, хватит на сегодня? – предложила она, но тот замотал головой