Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

таким, что позволяло Холмсу с его самомнением считать, что в отношении него поступили несправедливо, а значит, в глубине души надеяться, что когда-нибудь его правота будет признана. Иначе, то есть если бы Холмс провалил дело Фаринтош с большей очевидностью для себя, он не клюнул бы даже на благодарственное письмо с чеком. И все же Перси понимал, что просто сослаться на «одумавшуюся» миссис Фаринтош будет неубедительно. Поэтому он и придумал наглядное свидетельство ее раскаяния. Представить себе, что кто-то его разыгрывает настолько, что присылает крупный чек, Холмс просто не мог, поэтому он поверил, что до миссис Фаринтош, наконец-то, дошло, кто был ее подлинным спасителем. Дошло настолько, что она вдобавок посоветовала мистера Холмса такому же нуждающемуся, каким год назад была сама.

Я вновь посетил миссис Фаринтош и поинтересовался у нее, не уезжала ли она из Рединга хотя бы на несколько дней в конце марта, начале апреля восемьдесят восьмого года, то есть в то время, когда Холмс получил письмо с чеком. Я предположил, что если это письмо послал Армитедж, он мог спровоцировать ее на отъезд какой-нибудь схожей уловкой на тот случай, если Холмс пожелает выразить благодарность ответным письмом, чтобы оно не попало в ее руки раньше того, как он заявится к Холмсу с рекомендацией якобы от нее. Она ответила, что вот уже много лет не покидала собственного дома. Значит, решил я, Армитедж должен был прибегнуть к другому способу. И я его нашел, правда, после подсказки Берджесса, а именно, после упоминания им эпизода с молодой особой, с которой Перси дурно обошелся. Речь шла о соблазнении. Грязный характер истории вроде бы вполне подходил к репутации Армитеджа, и все же что-то в ней меня насторожило.

– Разница в положении? – догадался суперинтендант.

– Да, она была слишком очевидной. С его средствами он мог найти себе развлечение в собственном, куда более изысканном кругу.

В то же время я помнил, что Перси ничего не делает просто так. Для примера Берджесс привел мне несколько подобных историй. Расчет присутствовал неизменно, значит, и в истории с девушкой из бедной семьи должен был быть смысл. Когда я вспомнил слова Берджесса о том, где она работала до того, как ее следы затерялись, я уже не сомневался. Сначала удалось установить ее личность, а затем и разыскать ее саму. Дженни призналась, что действительно зарабатывала себе на жизнь сортировкой писем в почтовом отделении Рединга. Ее скоротечный роман с Перси протекал именно в интересующее меня время. Тогда же он строго наказал ей следить за корреспонденцией, приходящей на имя миссис Фаринтош, особенно за письмами из Лондона. И сам заявлялся ежедневно проверить, нет ли чего. Она не помнила имен на конвертах, которые показывала ему. Просмотрев кратко адреса отправителей, он отдавал ей все молча без объяснений. Ни одного конверта он не забрал и не вскрыл при ней. Она не спрашивала, нашел ли он то, что искал. Потом он совершенно внезапно без объяснений прервал с нею все отношения.

– Он был готов перехватить ответное письмо Холмса с вполне ожидаемой реакцией на «раскаяние» бывшей клиентки, но тот не счел нужным рассыпаться в благодарностях.

– Что ж, значит, вы были правы, и он действительно подстраховался. Теперь, надеюсь, вы оставите это дело в покое? Тем более, что, как я понимаю, оно нисколько не приближает нас к решению наших проблем.

Я согласился, что не только не приближает, но и порождает новые.

– Что так? – встревожился шеф.

Мне пришлось признать, что помимо вышеперечисленных выводов о личностях Армитеджа и Холмса обстоятельства этого дела натолкнули меня на еще один, малоприятный, но полезный.

– Я вот думаю, не закралась ли в мои прежние рассуждения о связи Холмса с Дойлом ошибка. До сих пор я был уверен в том, что работа над рассказами от начала и до конца производится при их взаимодействии. Поэтому я полагал, что либо дело Фаринтош в действительности никогда не существовало и упоминание о нем в «Пестрой ленте» – дешевый трюк, выдумка рекламного свойства, либо оно действительно имело место и прошло с выгодой для Холмса.

– Понятно, – кивнул шеф. – Вы оказались не готовы к тому, что в рассказе пусть и мельком, но окажется упомянутым эпизод, закончившийся для Холмса катастрофически.

– Да еще и будет назван по имени разозленный клиент! – добавил я. Это казалось мне действительно непостижимым. В том, что Холмс имел возможность убедиться во вспыльчивом характере Летиции Фаринтош, а также в том, что она осталась недовольна результатами его участия, можно было не сомневаться. Сообщить Дойлу о ее деле для того, чтобы тот выставил провал в комплиментарном духе, означало почти наверняка вызвать взрыв негодования, что в итоге и произошло.

– Холмс не мог так поступить, – заключил я с уверенностью. – Но и Дойл не мог осознанно подставить Холмса под удар.

– Вы уверены, что все это время ваш Дойл действовал исключительно во благо вашему Холмсу? – спросил шеф, следуя за ходом моих размышлений без заметного энтузиазма. Уже тот факт, что он присоединил обоих к моей компании, свидетельствовал о том, что интерес к этому вопросу остается моим сугубо личным делом. – В конце концов, упоминание о деле Фаринтош может оказаться случайной утечкой, следствием единичной несогласованности, не отрицающей общей картины, разве нет? Раз уж вам непременно хочется это обсуждать, допустим, что, информация о деле Фаринтош дошла до Дойла поверхностно без раскрытия сути, либо и вовсе в искаженном виде.

– Но такое возможно только, если этот вопрос меж ними не обсуждался, то есть если Дойл решил вставить его в свой опус по собственному почину, не предупредив Холмса.

– Почему бы и нет? И почему бы не допуститьтоже самое в более широком смысле, а именно, что эта личная инициатива автора присутствовала с самого начала, и что абсолютно все рассказы Дойла объясняются исключительно ею, и никакого сговора между ним и Холмсом нет? Кстати, вы сами говорили мне, что доктор Уотсон давно уже настаивает именно на такой версии.

– Да, он жалуется, что Холмс считает Дойлом его самого, от чего он в ужасном положении.

– Так может, зря вы его не слушали? Вы же сами считаете его недотепой, не способным на интриги.

– Все так, но… Лично мне трудно представить себе, чтобы Холмс поверил в способности своего друга к сочинительству. Пусть он и бездарен как сыщик, но все же он отнюдь не дурак. Другое дело, если он намеренно создал у доктора Уотсона такое ошибочное мнение, чтобы тот не проболтался о том, что Холмс либо ищет подлинного Дойла, либо уже давно знает, кто он.

– Полагаете, Холмс ломает перед ним комедию?

– Так или иначе, похоже, доктор Уотсон в поисках Дойла нам не помощник.

– Как и я, инспектор, поэтому не нам, а вам, – подчеркнул суперинтендант. – Я бы предпочел, чтобы хотя бы до конца следствия вы на этот вопрос больше не отвлекались.

Глава двадцать восьмая, в которой клиентка оказывается в неоплатном долгу

Из дневника доктора Уотсона

Окончание записи от16 апреля 1892

До сих пор я только рассуждал о непоправимых ошибках. Но то было меж нами, без вмешательства закона. Там можно было философствовать вволю. Власть – вот она, в этом здании. На этой неказистой сцене меня поджидают ошибки ценою в жизнь. Как ни жаль мне было доктора Ройлотта, что уж скрывать, себя в случае чего я был готов пожалеть куда охотнее. Понимая, как трудно может оказаться выйти оттуда, я не мог заставить себя войти. «Что ж, и для этого приглашать компанию?!» – разозлился я на собственное малодушие и толкнул дверь.

Заспанное лицо в форме не сразу сообразило, о чем речь. Хорошо бы, чтобы все здесь оказались такими же тугодумами. На зов явилось другое заспанное лицо. Наверное, сползло откуда-то с кровати. Я не разбирался в чинах, поэтому всех называл начальниками, шефами и главными. Начальники сказали, что придется по пути заехать к инспектору Смиту. Втроем мы вышли на улицу.